- Это ты ему звезду нацепил? - спрашиваю у Хауса. - Звезда была, - обиженно фыркает он в ответ. - Мы играем в больницу. Я — завотделением, Рэйч — доктор, вы с этим несчастным зверем — пациенты. Велел измерять температуру каждый час — не совсем понятный случай. Я чувствую некоторое беспокойство: - Слушай, Хаус, я надеюсь, что мне удастся избежать... - Расслабься, ты же не жуёшь никотиновую жвачку...

Стены палаты ОРИТа растворились в душном дрожащем мареве знойного воздуха над бесконечными песками. Где-то далеко у горизонта высятся терракотовые фигуры идолов, не нами построенных, и низкие тучи, обещая грозу, налегли на их глиняные плечи. Нечем дышать, словно вся усталость многолетних скитаний навалилась на грудь каменной плитой и давит. Согнувшись под тяжестью ноши, бредут бесконечной чредой усталые измученные люди. За спиной у одной из женщин плачет ребёнок, но её спокойное бездушное лицо неподвижно, и она просто переставляет красивые босые ноги, продолжая идти. «Сколько ещё дней продлится наш путь? Достигнем ли мы земли ханаанской?». Идолы подступают, и вот уже видно, как ветер закручивает вихри у их ног, попирающих древние пески. А ребёнок всё плачет... Это девочка, и я понимаю, что сегодня — ей срок быть принесённой в жертву. И имя ей — Рахиль.

Свет слишком ярок. Слепит. И я щурюсь и моргаю. Хаус в больничной пижаме, в красных скарлатинозных пятнах, с потрескавшимися до чёрных корок губами, но выглядит довольным и почти здоровым. - Где ты взял мороженное? Тебе же нельзя выходить из бокса... - Кадди передала. Она нас тут навещала, пока ты был в сладостной отключке.

Красиво и поэтично описано, сразу и картинка перед глазами нарисовалась...

и тут ещё небольшая аллегория "зарыта" - долгий путь с принесением ребёнка в жертву - недаром имя девочки Рахиль - Рэйчел. Уилсон явно чувствует вину за вовлечение её во взрослые разборки-проблемы.

Идолы подступают, и вот уже видно, как ветер закручивает вихри у их ног, попирающих древние пески. А ребёнок всё плачет... Это девочка, и я понимаю, что сегодня — ей срок быть принесённой в жертву. И имя ей — Рахиль.

И в один из таких разрывов мне приходит на ум бледное женское лицо определённо еврейской крови. Дева Мария? Или вавилонская блудница? Или Лиза Кадди, прижавшаяся иконно-спокойным лицом к стеклу?
- Что ты здеь делаешь? - спрашиваю я.
- Я тебе снюсь. Посмотри...

Я не ухожу от Хауса — это Роберт, по-видимому, уходит от нас обоих. И устраивает его уход Хаус, а не я.

Я не ухожу от Хауса — это Роберт, по-видимому, уходит от нас обоих. И устраивает его уход Хаус, а не я.

(протяжно присвистнув) Неожиданно.

Ага, ооочень неожиданно, я прямо приросла взглядом к этим последним строкам и сидела какое-то время вот с таким выражением лица

Ну, ясно. Уилсон вон телефон уронил

- Лиза. - говорю. - Он вообще-то не знал о Роберте. И он не мотался, он был со мной. Потому что я подыхал. И вообще... он столько перенёс из-за тебя, что не дай бог никому, и ты не имеешь права его упрекать. - Из-за меня? - Из-за тебя. Потому что ты знала его, знала, как он асоциален, как раним, как трудно ему раскрываться. Ты сама сказала, что справишься с этим, вскрыла ему душу, как консервную банку, а при первом же проколе вышибла из своей жизни пинком, да ещё, не унимаясь, плясала на его костях, пока он не попал в тюрьму, пока окончательно не изломал себе жизнь. - Замолчи! - кричит она. - Уилсон, заткнись!

- Я тебе завтра под плинтусом другую живую душу найду, - огрызается он. - Мне эту бабочку гринпис простит — я как-то сверчку жизнь спас... под страхом смерти.

- Шьём послойно! - командует Рэйчел своей невидимой операционной бригаде. - Сосчитайте инструмент — в прошлый раз в животе у пациентки скальпель забыли — хорошо получилось?
Хаус сдержанно фыркает.
- Да уж, - улыбаюсь и я. - Наверное, не слишком хорошо получилось. Давай, Рэйч, я зашью несчастного медведя... послойно.

Идиоты её жалели... А я ей завидовал... Ты понимаешь, Уилсон, чему я завидовал?

- Да и ты что-то не слишком похоже на себя вертишь головой, подставляя щёки...

Что Вам особенно удаётся, Холмс, так это ночные кошмары героев.

Это во мне поэт поднимает голову