Добавлено (06.11.2012, 00:12)
---------------------------------------------
На их счастье, Блавски — прекрасный водитель, потому что погода снова отвратительнее отвратительного. Теперь вместо ледяной крупы хлёсткие дождевые струи, и дорога снова - в кашу, и колёса проскальзывают на подъёмах. Хауса всё ещё тошнит, и они пару раз останавливаются у обочины.
Ты как? - оборачивается Блавски после очередной такой остановки.
- Почти стерилен. Желудок скрипит от чистоты.
- Кефир хочешь? - она протягивает пластиковый стаканчик с трубочкой.
- Откуда?
- Нарочно для тебя прихватила. Пей. Может, тошнить поменьше будет.
- Спасибо...
- Джеймс, поспи, - предлагает Блавски Уилсону. - Потом меня сменишь.
- Я вообще-то тоже умею машину водить, - замечает Хаус.
- От тебя факел до Лос-Анджелеса, - тут же возражает Уилсон.- Не дразни дорожную полицию.
Сам он расположился на заднем сидении и, устроившись поудобнее, действительно, скоро крепко засыпает под урчание мотора.
- Истиный владелец - автомобилист, - косясь на него, говорит Хаус. - Храпит в тональности работы двигателя.
- А ты не спи — ты выспался, - Блавски, круто перекладывает руль, объезжая яму с водой. - Лучше занимай меня разговорами.
- Классно водишь, - снисходительно замечает Хаус.
- Да, я это люблю.
- В постели тоже доминируешь?
Блавски не показывает ни удивления, ни недовольства.
- Почему ты спросил? У тебя ко мне сексуальный интерес?
- Знаешь, почему я не люблю снимать штаны, Блавски? Когда женщина, с которой я собираюсь возлечь, видит этот шрам, - он несильно хлопает себя ладонью по бедру, - мне приходится платить ей больше. К тебе может быть сексуальный интерес разве что у извращенца — любителя шрамов.
Губы Ядвиги сжимаются, она слегка бледнеет.
- Хочешь сделать мне больно, Хаус? Зачем? И кто тебе описал мою грудь — я перед тобой не обнажалась. Джеймс?
- Да, Уилсон. Он, кстати, языка за зубами держать не умеет — смотри, как бы не слил тебя кому-то ещё.
Она отвечает не сразу, как будто сначала что-то обдумывает.Наконец, говорит:
- Вообще-то мне плевать — просто немного больно слышать... от тебя.
- Немного больно — ничего не поделаешь. Это профилактическая прививка, и лучше потерпеть сейчас, чем развалиться на куски потом, когда тебя хватит молотом... Понимаешь, Блавски, Уилсон не любит тебя и никогда не полюбит. У него просто такая фишка — спать с несчастными, у него встаёт только на слёзы. Первое время он сам путается, потом понимает, что в очередной раз нарвался на своей патологической жалости, и когда он это понимает, его очередная пассия это тоже понимает, потому что, как я тебе уже сказал, держать язык за зубами он не умеет — где-нибудь, да проколется. А потом наступает второй акт пьесы абсурда, и два взрослых человека начинают мотать друг другу нервы, не в состоянии просто расстаться, потому что отпускать этот ослик Иа тоже не умеет. Ты хочешь десять лет изо дня в день выслушивать, что он тебя любит, что это даже хорошо, что отношения между вами стали ровными, без избытка страсти, что это даже хорошо, проводить время порознь, чтобы не надоесть друг другу, что это даже хорошо, искать кого-то на стороне, потому что так возможно продлить остроту ощущений? Хочешь?
- Тебе не кажется, - голос Блавски слегка дрожит, - что ты сейчас говоришь, как предатель?
- Я не знаю, как это выглядит со стороны. Но я не хочу лишних страданий ни тебе, ни ему. Мне было бы проще промолчать — я бы выглядел лучше. И говорю-то я это больше в твоих интересах, чем в его. Он развалится, конечно, когда придёт пора, но его ещё можно будет склеить. Тебя — нет.
Несколько мгновений повисшей паузы.
- Значит, что же, - наконец, спрашивает Блавски. - Когда он говорит мне, что любит меня, он обманывает меня?
- Не-е-ет, - досадливо отмахивается Хаус. - Ты не поняла. Он не тебя — он себя обманывает. И ему ещё будет какое-то время удаваться этот обман. Недолго. Потому что он уже засомневался. Вот скажи: он рассказывал тебе об аварии, свидетелем которой стал позапрошлой ночью? Просто: да или нет?
- Я и не расспрашивала его...
- Я почему-то так и подумал.
- Что ты хочешь этим сказать?
- Только то, что сознание Уилсона всегда в раздрае с самим собой. Его «люблю» и «не люблю», его неспособность принимать окончательные решения — по сути это ведь одно и то же. Он не знает, чего хочет, действует или по шаблону, или по импульсу. Ну а поскольку секс с тобой не похож на шаблон — значит, импульс. А импульсу свойственна кратковременность.
- Зачем ты мне всё это говоришь? Чтобы я сама разорвала нить? Ты не хочешь, чтобы ему пришлось это делать? Кого ты защищаешь?
- Не знаю. Наверное, себя. Не хочу быть зрителем этой пьесы.
- Только из-за её краткости? Только из-за плохого конца? Ты не читаешь серьёзных книг, Хаус? Краткость — сестра таланта, а трагичный конец — естественен.
- Я ничего не пытаюсь диктовать, я только разбил розовые очки.
- И мне теперь глядеть сквозь трещины в стекле? Или просто закрыть глаза?
- Решение принимаю не я.
- Мы — два раковых больных, - помолчав, говорит Блавски. - Наша пьеса может оказаться короче первого акта... Я люблю его, Хаус...
Они замолкают и только шквалы дождя обрушиваются на крышу, стуком сбивая с такта звук мотора.