Добавлено (01.11.2012, 23:18)
---------------------------------------------
- Во имя блага больного...
- Хорошо. Мы убиваем людей во имя их собственного блага — почему нельзя во имя блага одного человека убить другого? Арифметически балланс соблюдён: один покойник — один облагодетельствованный.
Вопрос задан «на голубом глазу», и голубые глаза самого Хауса так давяще настаивают на точном ответе, что Уилсон теряется. Несуразность вопроса, кажется, вопиет к небесам, а в то же время к «арифметической логике» придраться нет никакой возможности.
- Человек вправе распоряжаться своей судьбой и не вправе распоряжаться чужой, - лепечет было он прописную истину, но Хаус тут же возражает:
- Эвтаназию совершает врач — не пациент. Так что речь идёт не о «своей судьбе» Зная о неотвратимой физической гибели больного и испытываемом страдании, врач разрубает гордиев узел своей волей, только опираясь на волю страдающего — в той мере, в которой он, как ему кажется, должен на неё опираться. Если речь идёт о духовной, моральной гибели — в чём ты видишь принципиальную разницу?
- Разумеется, в том, что решение принимает не тот, кто будет убит.
- Если не принимать его пренебрежение чужими интересами за своеобразное волеизъявление. Он ведь не может не понимать, что становясь достаточно нестерпимым, противопоставляя себя обществу, он, по сути, ставит под угрозу свою свободу и жизнь, и цена его, стало быть, не пугает...
Уилсон протестующе вскидывает руку, чуть не опрокинув чашку с кофе:
- Хаус, это притянуто за уши.
- Ладно, пусть это не на поверхности - изменим условия. Вообще никакого волеизъявления. Ты помнишь, у меня был случай мальчишки с микрочипом, якобы вживлённым инопланетянами, которого считали психом из-за галлюцинаций? Мы вылечили его, удалив клетки чужеродного ДНК, а по сути, убив его неполноценного близнеца. Ты помнишь эпидемию ЭХО-вируса в перинатальном отделении, когда мы выбирали между астреонамом и ванкомицином? Разве мы не совершали при этом вполне сознательного убийства одного младенца ради другого? Ты помнишь хотя бы один аборт по медпоказаниям? Ты помнишь, например, аборт на пятом месяце беременности, когда мы выявили рак желудка у беременной и принудили её избавиться от плода? Мы то и дело убиваем одного ради прекращения страданий другого. Просто это обычно не обставленно так красиво: туман, скорость, ледяная трасса, мотоцикл... Мы делаем это буднично и просто — укол иглой или таблетка под язык.
Уилсон недоверчиво качает головой.
- Тебя послушать, врачи только и делают, что обыденно лишают жизни. То есть, ты хочешь сказать, что медицинский диплом — это уже индульгенция на убийство?
- Я только хочу сказать, что получая в руки человеческую жизнь, ты практически не можешь избежать искушения начать распоряжаться ею. И если ты поставлен в позицию спасающего жизни, то поневоле рано или поздно будешь поставлен в такую позицию, где тебе захочется жизнь отнять. Мало того, если ты не сумеешь отнять, ты будешь так же терзаться виной за последствия, как если бы не сумел спасти...
- Ты говоришь невозможные вещи, Хаус! - возмущается Уилсон. - Ты сам-то себя слышишь?
- Вся разница между врачом и не врачом в том, Уилсон, что последний считает человеческую жизнь священным таинством, поэтому либо вовсе боится прикасаться к ней, как к хрустальной вазе, либо нигилистически презирает её и швыряется осколками, как тот же Арон Мендельсон. Но мы с тобой из другой когорты, Уилсон, и мы знаем, как выглядит жизнь на ЭЭГ и ЭКГ, как она пахнет из пробирки в лаборатории, знаем, чем она питается и как именно это делает, и мы — без ложной скромности — умеем с ней обращаться по-деловому. Не веришь мне, спроси об этом Чейза — он знает, чего стоит осознание того, как лишняя закорючка в рецепте, капля пота, упавшая не в ту пробирку, лёгкое движение руки легко стирает грань между «вот если бы» и «так оно и есть».
- Осознать, как тонка грань, ещё не значит преступить.
- Да, многим удаётся удерживаться. Но и эта грань — между удержанием и сделанным шагом — тоже очень тонка. Моя мама умерла от того, что кто-то положил в её стаканчик вместо одной розовой таблеточки другую розовую таблеточку. И всё, Уилсон. Этого было довольно. Этого почти всегда довольно. И неужели ты думаешь, что невозможно убедить себя в том, что это — не вина, что таблетки так похожи, что дрогнула рука, что это вообще не преступление, положить одну таблетку на место другой?
- Невозможно, Хаус.
- Да... Для тебя. Поэтому лучше просто помни: ты был бы прав.
- Ты судишь со своей колокольни.
- Конечно, со своей. И на колокольню Мендельсона не полезу, хоть ты меня в задницу вилкой тыкай. И вот почему... Если тебя это утешит, я серьёзно подумывал чикнуть бритвой по вене или заглотить побольше викодина, чтобы решить все проблемы радикально. Понимаешь, Уилсон? Я столько лет живу с адской болью в обнимку, я галлюцинировал, сходил с ума, сидел, горел, сатанел от безысходности, терял, но никогда раньше у меня мысли не было, искушенья не было, поверь мне... А тут я впервые ощутил себя загнанной в клетку крысой... Мало того, крысой, давящей на кнопочку, чтобы раздражать себе мозг вживлённым электродом. Ты видел таких крыс, Уилсон? Они давят на рычаг — раздражают центр удовольствия — снова давят на рычаг — снова получают свой кайф. В конце концов они умирают от голода — у них нет времени поесть, они всё время давят на рычаг, чаще и чаще — наконец, непрерывно. Разница в том, что мой электрод вживлён не в центр удовольствия, и я, должно быть, ещё более глупая крыса, потому что всё равно давлю на него всеми четыремя лапами.
- Тремя, - поправляет Уилсон. - С правой задней у тебя вечно проблемы, Стив Маккуин.
Это неожиданно. Это здорово. Это настолько прогностически благоприятно, что Хаус с трудом удерживается от счастливой улыбки.
- Слушай, - говорит между тем Уилсон, оглядываясь. - Я, конечно, понимаю, что в твоём доме этой вещи не место, но, может быть, у тебя всё-таки есть утюг?