Добавлено (15.06.2012, 00:29)
---------------------------------------------
ПРОДОЛЖЕНИЕ "Сердца для Уилсона"

Он не может вспомнить, где он и что с ним. Сознание возвращается размахами качелей. Белый потолок с флюоресцентными лампами... – взмах – Принстон Плейнсборо. Узорные решётки, обитая звукоизоляцией дверь... – взмах – психиатрическое отделение Принстон-Плейнсборо. Полная кудрявая метиска в очках... – взмах – штатный психиатр Принстон-Плейнсборо... – взмах - Элси Боттом. Свет обжигает зрачок.
- Можете назвать вашу фамилию?
- Хаус.
- Имя?
- Грегори.
- Назовите имя вашей матери.
- Блайт.
- Отца?
- Не могу быть уверенным. Даже максимальная вероятность попадания – только девяносто девять, а не сто.
– Насколько я понимаю, это обычная вероятность генетической идентификации, - вставляет свою реплику доктор Чейз. – Когнитивные функции, вроде, в норме...
- Можете нам ответить, почему вы здесь?
- Меня доставили санавиацией с приступом почечной колики. Стало хуже? – он переводит взгляд на Чейза. – Это ты что-то напортачил?
- Доктор Хаус, это не хирургия.
- Вижу, - соглашается он с очевидным.
Качели всё раскачиваются, раскачиваются, укачивают...
- Не закрывайте глаза.
- Хочу спать, - говорит он. – Хочу увидеть во сне красную металлическую бабочку.
- Он всё-таки дезориентирован, - качая головой, говорит доктор Боттом.
- Я не дезориентирован. Я просто хочу спать.
- Вы помните, что с вами случилось?
- Нет.
Чейз переглядывается с психиатром.
- У вас что-нибудь болит? – осторожно спрашивает он.
- Нога.
- Конечно, - Чейз понимающе кивает. – Ещё что-нибудь?
- Грудь. Вы мне подсадили рак Уилсона? В порядке смелого эксперимента?
- Он дезориентирован, - настаивает Элси Боттом.
- Нет, он не дезориентирован. Он так шутит.
- Я хочу спать.
- У вас болит грудь, - говорит Чейз, щупая его пульс, - потому что вам делали непрямой массаж сердца и электрокардиостимуляцию.
- У меня инфаркт? Тогда почему я здесь, а не в реанимации?
- Вы были в реанимации. Вы стабильны, поэтому вас перевели сюда.
- В психиатрию?
- У вас не инфаркт. Вы совсем ничего не помните?
Качели уменьшили амплитуду. Отрывистые воспоминания: ночь в палате, освещённой слабой «ночной» лампочкой... нога болит... тоска, от которой сжимается сердце... викодин, как мел, не приносит облегчения... нога всё болит... и так хочется уснуть... ещё викодин... боль... викодин...
- Доктор Хаус, - Элси наклоняется над ним – это по учебнику, это «контакт глаз». – Вы пытались убить себя?
Он смотрит непонимающе, и она повторяет:
- Вы имели в виду лишить себя жизни, когда принимали таблетки?
Таблетки? Он всё ещё не может понять. Он всегда принимает таблетки. Много таблеток. Десять или двадцать, или весь пузырёк... Очень болела нога. Очень хотелось уснуть, но боль так мешала. Он принял две и ещё две, потом... потом он бросил считать. Он не имел в виду лишить себя жизни. Просто хотел уснуть.
- Я просто хотел уснуть.
- Но вы приняли почти половину пузырька.
- Нога болела. Я просто хотел уснуть.
- Вы мне правду говорите?
- Нет. Оставьте меня в покое.
Чейз поджимает губы – на его лице написано сострадание.
- Доктор Боттом, - наконец, решительно вмешивается он. – Довольно. Это – не суицид, это ошибка с дозировкой. Переведите его обратно, в его палату, и оставьте его в покое. Пусть спит.
Его не то ведут, не то волокут – хромая нога не то, чтобы болит, но она вообще отказывается служить точкой опоры. В привычной ему палате Чейз ещё собственноручно «закатывает» бывшему боссу в ягодицу «бодрящее средство», после чего его, наконец, оставляют в покое...
Он видит странные, путаные сны. В них снова присутствует кружевной мост через каньон, почему-то бесконечно длинный, и Хаус мчится по этому мосту на своём мотоцикле один, пока вдруг не ощущает на поясе маленькие руки девочки, сидящей сзади.
- Это ты? – он и во сне не может вспомнить её имени. – Как ты очутилась на моём мотоцикле?
- Эмбер Волакис, - говорит она.
- Что?! – пальцы Хауса слабеют на руле.
- Вы не могли вспомнить. Меня зовут Эмбер Волакис.
- Ты врёшь. Я знаю Эмбер Волакис. Ты – не она.
- Она тоже уже не она. Какая разница? Может быть, она – это вы, а я – это он? А может быть, и я – тоже вы.
На это он не находится с ответом, поэтому снова спрашивает:
- Почему ты здесь?
- Я хочу посмотреть на бабочек.
- У тебя была такая возможность. Чейз дал тебе билеты.
- Мне нравятся металлические бабочки с живым сердцем. Бабочкам нужно летать. Отпустите его.
- Куда? – отчего-то пугается он.
- К ней. Она ждёт, а вы не пускаете. Вы же с ней договаривались делить его по честному. Сейчас её время.
- Но он не хочет умирать!
Тихий смех за спиной:
- Когда это вы спрашивали, чего он хочет? Ну, давайте, пора!
- Что? – снова пугается он.
- Руль резко вправо, и мы полетим.
- Мы разобьёмся!
- Мы уже давно разбились, а теперь просто полетим...
Голос девочки грубеет, становится ниже, в нём проступают мягкие баритональные мужские тоны. Руки на поясе тоже по-мужски крепчают, и он узнаёт, наконец:
- Это ты, Уилсон?...

- Хаус, спящая красавица, просыпайся! – голос Уилсона тихий, задыхающийся, но улыбка почти прежняя. – Сутки спишь. Нельзя так закидываться, никакого викодина не напасёшься.
Он сидит на кровати с краю. Рядом - инвалидное кресло – значит, пройти длинный коридор пешком уже стало неразрешимой проблемой.
- С пробегом тачка, – кивает Хаус. – После «харлея» подвеска низковата. Мельчаешь, Уилсон.
- Эконом-класс... Как ты?
- Нормально. А ты?
- Лучше всех, - усмехается Уилсон.- Вот, решил ещё немножко поболтаться здесь, - он протягивает руку, и Хаус видит на его запястье «онкологический браслет».
- Рентгенотерапия? Ты идиот. У тебя в средостение мизинец не просунуть – какая может быть...
Уилсон усмехается углом рта. И Хаус внезапно понимает:
- Но ты не идиот... Значит, ты прогнулся? Просто прогнулся, чтобы я не плакал, зная, что тебе толку от твоего прогиба всё равно не будет. Значит, ты поверил, что я хотел... О, чёрт! – он запрокидывает голову, заводя глаза, и елозит затылком по подушке в немом, но сильном чувстве. – Уилсон, не сходи с ума! Я не пытался покончить с собой. Нога болела, словно её черти пилят, я от боли ничего не соображал. Да я не считал, сколько викодина сожрал за ночь. Это просто передоз, а не суицид. Неужели, по-твоему, я такой придурок, чтобы наглотаться таблеток до смерти только из-за того, что ты тоже умираешь? Ты не первый день умираешь.
- Но теперь, кажется, я умираю слишком быстро, - говорит Уилсон с такой слабой дрожащей улыбкой, что Хаусу хочется погладить её пальцами – согреть, приласкать, как замёрзшего котёнка. – Ты не успеваешь привыкнуть к «плохо» сегодняшнего дня, как оно перетекает в «ещё хуже» завтрашнего. Опухоль растёт, как воздушный шар, и скоро... Хаус, что с тобой?
Это «что с тобой» означает, что у Хауса глубокая морщина на лбу и остановившийся взгляд.
- Не знаешь, - вдруг спрашивает он, - отчего мне всё вспоминается и вспоминается эта девчонка? И, кстати, какая связь между ней и Эмбер Волакис?
При упоминании Эмбер по лицу Уилсона пробегает дополнительная тень. Но отвечает он без задержки:
- Гипотермия. Ты что, меня заморозить хочешь?
- Верно, гипотермия, - Хаус пропускает вопрос Уилсона мимо ушей. – Мы хотели выиграть время, и применили гипотермию. В первом случае для локализации тромба, во втором... просто чтобы выиграть время. И это не помогло. Время ради времени ничего не стоит.
- Не философствуй, - морщится Уилсон. – Это тебя бог знает в какие дебри заведёт. Просто у Эмбер было смертельное отравление ремантадином. А у той девочки кроме рака оказалось ещё одно излечимое заболевание. Два в одном, как шампунь с кондиционером.
При этих словах голубые глаза Хауса вдруг стекленеют. Не глядя, он протягивает руку за тростью и, ухватив её, и не говоря ни слова, поспешно устремляется прочь из палаты.
Уилсон смотрит ему вслед недоверчиво щурясь. «Это кажется странным, - думает он про себя. – Но такое впечатление, что я опять каким-то образом осенил его. Симптомы подходят идеально: остекленевший взгляд и немедленное целеустремлённое бегство».