Фан Сайт сериала House M.D.

Високосный год

hoelmes9494 — Fri, 23 Feb 2024 10:10:48 GMT

Название: Високосный год, или рак - это скучно
Рейтинг: детский
Категория: броманс, без этого... ( подразумеваются близкие отношения между некоторыми персонажами, в том числе и нетрадиционные, но поскольку детальных описаний и специального заострения на этом не планирую, размещаю здесь, а не в слэш`е)
Автор : hoelmes
АУ: Больница 29 февраля
POV Уилсона
Статус: он-лайн,
Пейринг: Хаус/Уилсон , Хаус/Орли
Дисклаймер: вселенная Шора, модификация моя.

Добавлено (18.11.2021, 17:38)
---------------------------------------------
Високосный год, или рак – это скучно.

Руки у него жёсткие, но прикасаются к моей разбитой физиономии бережно.
- Дьявол! Ты будешь ездить осторожнее, спидоман хренов? Шестой десяток пошёл, а замашки пацанские. Угробишься когда-нибудь. Не дёргайся!
Хорошо говорить «не дёргайся». Дезинфицирующая жидкость жжёт так, что слёзы наворачиваются. Нарочно, что ли, выбрал самую жгучую, в назидание? Оправдываюсь, потому что полагается оправдываться:
- Покрытие скользкое. Меня занесло.
- Потому что выжимал за сто километров.
- Если бы я за сто километров выжимал, ты бы меня сейчас не ваткой мазал, а на винтах собирал. Я полз, как черепаха, а этот идиотский «ровер»…
- О, значит, нам ещё и судебный процесс предстоит?
- Только если я подам иск, потому что это он нарушил правила.
Клочок окровавленной ваты летит в лоток. Точно в цель, хотя мы у стола, а лоток на подоконнике. Тут он ас. Любой предмет с любого допустимого расстояния – лишь бы отверстие, куда его нужно закинуть, по диаметру подходило.
Я осторожно, кончиками пальцев прикасаюсь к липкой боли на правой скуле. Невольно морщусь.
- Ты в шлеме был? – вдруг спрашивает он подозрительно.
Тяжело вздыхаю, показывая, как оскорблён этой подозрительностью:
- Ну, конечно, в шлеме…
Я и, правда, был в шлеме, поэтому обошлось без черепно-мозговой. А могло бы, потому что полз-то я полз, но всё-таки побыстрее черепахи. И треснулся прилично. Ссадина на лице просто лучше заметна со стороны. На самом деле куда больше болезненных ощущений мне доставляет ключица, за неимением свежего, похоже, вспомнившая старый перелом после похожего падения. Правда, в тот раз «ровер» был ненастоящий, и я извёл на тесты не меньше кубометра мочи, доказывая своему психиатру, что мне можно доверить руль, и «спидоман» следует понимать только в одном-единственном, буквальном значении.
И ещё мне не даёт покоя соображение, что придётся в таком виде вести «утренник» - традиционное короткое организационное совещание персонала больницы в лице глав отделений и служб перед началом рабочего дня, на котором дежурная смена сдаёт дежурство, решаются другие текущие вопросы, происходит «разбор полётов» и «раздача плюшек», и на котором я, занимая штатную должность главного врача, обычно председательствую и координирую. Ей-богу, делать это куда удобнее без кровавой блямбы во всю щёку.
Кстати сказать, скулу мне обрабатывает антисептиком мой работодатель – держатель контрольного пакета акций и фактически владелец больницы, но поскольку сам же он в ней и работает, одновременно получается мой подчинённый. Доктор Грегори Хаус, гениальный врач, лучший диагност в Нью-Джерси, если не вообще в Штатах – и это без всяких шуток. Но притом ещё куда более гениальный специалист по доведению людей до белого каления, выведению на эмоции и введению в ступор – в своих интересах, разумеется. Манипулятор тот ещё. Тут ему равных нет, и я не устаю благодарить Бога за то, что я – его лучший друг, так что меня обычно не забрызгивает. Наоборот, он заботится обо мне. Например, спасает мне жизнь. И это опять без шуток. Или вот, как сейчас, обрабатывает разбитую скулу и ворчит про раненых в голову ковбоев, одного из которых сдуру когда-то сам подпустил к мотоциклу. Или… а что? Чем чёрт ни шутит!
- Проведёшь за меня «утренник»?
- А ты что, падая, ещё и язык прикусил?
Чуть заметно пожимаю здоровым плечом. Сложно просто так взять – и сформулировать, почему прошу его о замене. Не только из-за блямбы на скуле, конечно – шрамы так-то украшают мужчин, но просто если уж день с самого начала не задался, то и дальше может пойти наперекосяк, и лучше всего затаиться и провести его в позе эмбриона, а эмбрионы на организационных совещаниях, знаете ли, не председательствуют. Особенно если один из вопросов – тот, по поводу которого я и «поцеловался» с «ровером» - потому что отвлёкся на телефон.
Нет, правила, действительно, нарушил не я, а пижон с золотой цепью на шее, толщиной в мой мизинец, который решил, что дорога – его личная собственность, и руки у меня были свободны – слава Богу, существует фурнитура для бесконтактной беседы, но если бы не звонок, я бы вывернулся, выскочил из той щели между ним и бордюром, в которую он меня загнал. Да ещё, пожалуй, пнул бы на обгоне его водительскую дверцу своей массивной кроссовкой «баленсиаго». Но звонок отвлёк меня, колесо чиркнуло по ограждению, юзнуло на мокром асфальте, мотоцикл вильнул, зацепил бордюр и, как норовистый скакун, поддал задом. Так, что я опомнился уже на земле с саднящей после соприкосновения с дорожным покрытием скулой и онемевшим плечом, вмятина по форме которого украсила бы крыло «лендровера», будь материал крыла похлипче.
Телефону, кстати, ничего не сделалось, и я договорил, сидя на обочине и ожидая, когда Блавски подъедет забрать меня. Не потому, что у нас «отношения», с которыми до сих пор всё не совсем понятно, а просто потому, что ей ближе, чем другим.
- Теперь ещё эвакуатор оплачивать придётся, - вспоминаю с досадой. – И ремонт. Педаль и фара…
- Ладно, - снисходительно соглашается Хаус – похоже, я его разжалобил. – Проведу «утренник», так и быть. Не добивать же тебя отказом.
«Утренник» у нас традиционно проходит в дифференциально-диагностическом отделении, в кабинете Хауса. Там удобно - есть, где рассесться, есть доска, на которой можно что-то демонстрировать, есть допотопный негатоскоп, на котором, как на постаменте, возвышается произведение искусства – композиция из всякой медицинской фигни – жгутов, трубок, хирургических инструментов и пластмассового черепа, венчающего всю эту вакханалию. Мы зовём её Колюще-Режущей. А Хаус грозится когда-нибудь использовать её, как начинку для мозгов окружающих его соломенных голов, и мы верим, потому что прозвище Хауса – Великий и Ужасный.
Это прозвище ему дали студенты которым он иногда читает лекции в обучающем госпитале «Принстон-Плейнсборо» - нашем союзнике-противнике-соседе-шефе-конкуренте – и так далее, и так далее, и так далее. Кличку мы живо подхватили. Ему идёт. Когда он несётся по коридору, взмахивая тростью, отчаянно хромая и кривясь от своих непрекращающихся болевых разрядов в фантомной ампутированной части бедренной мышцы, а за ним в арьегарде поспешает весь его диагностический отдел, медсёстры только попискивают, спешно улепётывая с его пути.

У АНГЕЛОВ ХРИПЛЫЕ ГОЛОСА.

hoelmes9494 — Sat, 13 Nov 2021 13:30:17 GMT

Это то, о чём я предупреждала: несколько недель, проведённых Уилсоном и Хаусом в онкологическом центре Бенито-Хуарес - ад на двоих. По АУ "Звонка" и "Истории , начатой с эпилога", их преквел. Для любителей формата поменьше - вставки могут читаться, как отдельные фики, я их называю "внутривквеливание", но общий размер будет романный

Название: У АНГЕЛОВ ХРИПЛЫЕ ГОЛОСА.
Автор: hoelmes
Рейтинг: R (хотя мне с этим всегда трудно сориентироваться, могу наврать)
Пейринг: хилсон - броманс
Жанр: разнотравье
Размер: будет макси
Статус: он-лайн
Дисклаймер все права - у правообладателей, я так, погулять вышла
Саммари: они поставлены перед смертью визави, им есть , что вспомнить, о чём пожалеть, что сказать друг-другу,

Чужой рай. По вселенной "Окна"

hoelmes9494 — Mon, 16 Jul 2018 10:40:52 GMT

Чужой рай
размер:мини
пейринг Хилсон
рейтинг:низкий
Дисклаймер по чужой АУ - вселенной "Окна для запертой двери"( http://house-md.net.ru/forum/43-7380-778640-16-1321383981 ) сиквелл

автор hoelmes 9494
статус: закончен

Сегодня всё было не так – с утра зарядил дождь, и работы у «жнецов» было больше обычного. В основном, за счёт тех придурковатых флайеристов, которые бились на низких высотах, но хватало и других. Вот и последний на сегодня стикер: «Джон – Ли- Говард. 17-00»
Уилсон посмотрел на электронное табло старомодных часов – до «времени икс» оставалось всего ничего. Он уже «вышел на точку» и Джона-Ли-Говарда держал в поле зрения последние минут десять. Парень был где-то лет сорока - сорока пяти. Высокий, сутулый, не снимая глухого гермошлема с опущенным «забралом», неспешно потягивал «айр-айс» возле барной стойки. Один высокий тонкостенный бокал, растянутый на четверть часа, чтобы не прискреблась инспекция на своих неуклюжих, но умеющих возникать словно ниоткуда «винтокрылах».
Уилсон со своей напарницей устроились на первом воздушном ярусе в дальнем углу, задали на климат-контроле «южная ночь» и помалкивали, тоже потягивая коктейль. Делать-то было нечего – просто выжидали время. Напарницу звали Дейзи, он сам забрал её душу несколько дней назад. Девочка всё ещё не могла привыкнуть к новому телу – сжимала и разжимала пальцы, разглядывала их, а то вдруг механически-заученным движением пыталась поправить несуществующую прядь.
- Скажи, - спросила она тогда, когда впервые вновь обрела телесную сущность, и изо всех сил старалась не показывать виду, насколько ей это небезразлично. – А собой я… уже не буду?
Уилсон не слишком любил отвечать на такие вопросы. Но и врать не мог.
- Получишь своё тело, когда умрёт последний, кто мог прежде видеть тебя в нём.
- А ты…? – он уловил недовысказанный вопрос и пожал плечами:
- Ну, наверное, лет пятьсот назад – я не засекал. Ты у меня – седьмая, счастливое число.
Кажется, она испугалась:
- Так долго? Я... я себе представить не могу…
Он покачал головой:
- И не надо. Просто… жни.
- Как ты?
- Как я.
- Пятьсот лет?
Кто-то негромко кашлянул у неё за спиной, и Дейзи обернулась.
Уилсону же на миг показалось, что он снова видит Колби, но нет, конечно же, это был совсем другой парень. Он даже помнил, что зовут его Стивен – Стив. Высокий, кудрявый, с полными обветренными губами.
- Привет, Дейзи, - поздоровался он. – Я так заглянул, для подстраховки, и случайно услышал ваш разговор. Что, Джим, запугиваешь девочку холодным дыханием вечности?
Уилсон поёжился, но не от дыхания вечности. Преемник Колби знал о нём то, о чём не стоило сразу же говорить новичку. Он сам не до конца всё понимал, но догадывался, что этих пятиста лет могло бы и не быть.
Когда наступал срок душе покинуть мир – будь то душа смертного или душа жнеца, недопустимо задержавшегося в тамбуре между жизнью и смертью, всё происходило по одному сценарию: из небытия возникала дверь, приоткрывая часть мира по ту сторону. Рай был у каждого свой, и не узнать его человек не мог. Это всегда означало завершение отпущенного здесь срока.
Не был исключением и Уилсон, и в ту ночь, когда грузовик, летящий по мокрому шоссе, столкнулся с порожним бензозаправщиком, он заранее чувствовал, что водитель грузовика по имени О`Нил – его последняя жатва. И, действительно, едва лёгкий холодок освобождения прошёл из руки безжизненного тела в его руку, и он увидел, как водитель в кожанке непонимающе таращится на возникших, словно из ниоткуда, мужчину и женщину, в нескольких шагах от него появилась на фоне вечернего неба и стала наливаться светом дверная щель.
Он всегда мечтал о таком месте: это был берег моря, красиво усыпанный разноцветной галькой и обломками ракушек, солнце грело, но не жарило, вдали возвышался двухэтажный коттедж, в котором – он уже это знал – была отличная библиотека, а на веранде мурлыкал блюзовую композицию классический джаз. И женщина в испанском цветастом платке шла прямо к нему, загадочно улыбаясь и покачивая бёдрами.
Уилсон сделал шаг – и остановился. Место было отличное, но… он ни за что не назвал бы раем место, где больше никогда не будет рядом худого, желчного, хромого типа с синими глазами. Он понял, что никакой рай не пересилит его многолетней и постоянной тоски по Хаусу.
- Ух, ты! – сказал водитель грузовика, жадно пожирая глазами женщину. – Ну, и цыпочка! Дорого бы я дал, чтобы…
- Так иди, - сказал Уилсон и подтолкнул его к двери, обмирая от ужаса перед чудовищностью своего поступка.
Он знал, что расплата последует немедленно и будет серьёзной. Так и вышло - на него орали хором буквально все, и неизвестно, чем бы вообще дело кончилось, если бы не вмешался один из самых пожилых жнецов со странным скандинавским именем Оле.
«Не надо нападать на Джеймса, - сумрачно сказал Оле. – Это и вправду был не его рай, иначе он не смог бы остаться по эту сторону. Просто что-то пошло не так».
Приободрённый заступничеством, Уилсон в тот же вечер, как будто ничего не случилось, просто продолжил жатву, а ещё через семьдесят лет, проводив свою очередную напарницу в тихий зелёный сквер с фонтаном, однажды вдруг вновь оказался у двери, за которой синело ласковое море его одинокого рая. Синело, как глаза Хауса. И он опять уступил свой рай чернокожему сорванцу, неудачно перебежавшему дорогу перед близко едущим автомобилем. «Ты там сможешь кататься на сёрфе и встретишь бабушку, - сказал он мальчишке, почему-то уверенный в том, что так и будет»
И, наверное, так и было, но на этот раз даже заступничество Оле не помогло. Криков, правда, было меньше, но взгляды пепелили заживо, если, конечно, "заживо" вообще можно сказать о "жнеце". «Ты попал, - зловеще прошипел совсем ещё тогда сопливый Стивен. – Кто дважды не использует свой шанс, тому его уже, знаешь ли, не предоставляют».
Уилсон никогда прежде не думал о том, что дверь для него может больше не открыться совсем, а теперь подумал – и ужас прошил его с головы до пят. В этом ужасе впервые было предощущение не столетий, даже не тысячелетий - вечности. Такое нестерпимое, что Уилсон закусил руку, чтобы не закричать, и потом, немного придя в себя, с удивлением увидел на запястье полукруглые кровавые рубцы, вскоре, впрочем, бесследно затянувшиеся – "жнецы" регенерируют мгновенно.
Время шло, однообразное и бесконечное. Люди запустили в космос хитрый управляемый телескоп, овладели микромиром, научились пересаживать не только сердца и почки, но и головы, как в фантастическом романе, который Уилсон читал, ещё когда учился в школе. Дороговизна земли заставляла города тянуться всё выше, эстакады постепенно сменили воздушные коридоры, синтетические волокна удачно имитировали животную и растительную пищу, да и сами растения видоизменились, приняв вид стелющихся мхов – этого хватало для переработки углекислого газа и фотосинтеза и почти совсем не требовало места. Медицина тоже утратила привычный облик – человек просто заходил в прозрачный кубический отсек, и тихий мелодичный голос в наушники называл ему диагноз, давал разъяснения и предлагал варианты терапии – медикаментозный или хирургический - впрочем, и то, и то осуществляли микробиороботы – безболезненно и незаметно для пациента.
Уилсон всё больше чувствовал себя чужим этой эпохе, словно сказочный Рип-Ван-Винкль. Нет, он не был совсем-то уж древним мамонтом: научился водить флайер, отливать в специальной форме известного кутюрье вполне приличную одежду и записывать мнемомузыку для полидиплеера. Даже однажды, восстановив по старым записям, сгенерировал себе пятимерный образ Хауса за роялем – с папиросой, которая дымилась, и бурбоном, который пах бурбоном, но кончил тем, что напился от эмоций до положения риз и чуть не пропустил жатву.
И вот сейчас Стивен, в принципе, мог всё это рассказать Дейзи – новичку, ещё не привыкшему даже к новой форме собственных рук.
Спасение пришло с электронного циферблата.
«Пора!», - сказал Уилсон, вставая. Фигура в тёмном балахоне уже стояла у двери, держа в бледных тонких пальцах экранированный провод, отходящий от общего электрического щита, питающего всю виртуальную реальность зала – в том числе, воздушные подушки. "Могильщик" знал своё дело, уж он-то никак опоздать не мог.
Джон-Ли-Говард поставил свой бокал на стойку бара, кивнул бармену огермошлемленной башкой и двинулся к двери. С улицы навстречу ему шагнула промокшая под дождём, полноватая дама, на ходу сражаясь с не желающим закрываться термокапюшоном. С неё текло.. Видимо, взяла пижонства ради открытый флаейр и надеялась примитивным ультразвуковым «пугателем» разогнать слоистые тучи. Наив!
Джон-Ли-Говард вежливо посторонился, плечом задел за металлическую раму магнитного «теплового занавеса», и одновременно дама коснулась рамки с другой стороны. Между ними с оглушительным треском проскочила искра, остро запахло озоном.
- Привет, приятель, - сказал Уилсон, плотно охватывая мускулистое запястье флайериста.
- Ничего не бойтесь, - почти синхронно с ним произнесла Дейзи, трогая за плечо даму.
Щель "райских врат", как иногда насмешливо называли это между собой "жнецы", уже светилась на противоположной стене. Но дверь всё никак не хотела открываться, и Уилсон почувствовал вдруг необыкновенную растерянность, даже чуть ли ни панику - сильно засосало под ложечкой. Обычно таких задержек не случалось. К тому же, душ было две, а дверь, похоже, собиралась открыться только одна – ну, не могло же, в конце концов, быть, что у женщины с термокапюшоном и «пугателем» и у заядлого флайериста – любителя полулегального «айр-айс», окажется один рай на двоих. О таком и подумать-то было дико.
Между тем женщина в мокрой одежде в панике озиралась, и Дейзи пыталась успокоить её – так, как он её учил, а вот Джон-Ли-Говард вёл себя странно: не задавал вопросов, не дёргался – вообще не выглядел удивлённым. Наоборот, в своём глухом гермошлеме с щитком, опущенным до переносицы он выглядел невозмутимо-спокойным, как биоробот.
Дверная щель между тем, наконец, начала постепенно делаться шире и Уилсон, увидев то,что она скрывает за собой, обречённо вздохнул: всё было то же самое, только женщину в платке, похоже, увёл куда-то мистер О`Нил. Но больше там ничего не изменилось: море, неяркое солнце, негромкий блюз, дом вдалеке с непременной библиотекой... И вдруг Уилсон увидел и ещё кое-что – от дома вдаль, в туман, уходила ровная просёлочная дорога, и в самом её начале стояли, опираясь на металлические подставки – «ноги», два старинных мотоцикла.
Уилсон вздрогнул, сердце – здоровое, регенерирующее, как хвост ящерицы, сердце «жнеца» - вдруг отозвалось сжимающей, перехватывающей дыхание болью. И ещё он почувствовал , что уже не он держит Джона-Ли-Говарда за руку, а сам Джон-Ли-Говард сжимает в цепких сильных пальцах его запястье. Медленно, боясь обмануться, он повернул голову. Свободной рукой Джон-Ли-Говард стащил со своей головы гермошлем, и Уилсон увидел кудлатые редкие волосы цвета соли с перцем, высокий лоб, насмешливый изгиб губ и ярко-голубые, как цвет весеннего неба, пронзительные глаза.
-Упрямый некошерный осёл, - сказал Хаус, сжимая запястье Уилсона так, словно не планировал выпускать его, как минимум, ещё пятьсот лет. – Мёртвого достанешь своим упрямством… Ну, пошли, что ли?

No Little Charity

Tani — Mon, 05 Jun 2017 05:08:18 GMT

No Little Charity
Автор: perspi (разрешение на перевод получено)
Ссылка на оригинал: https://www.fanfiction.net/s/3370901/1/No-Little-Charity
Перевод: гугл в редакции hoelmes9494
Бетинг и идейное обеспечениеTani
:facepalm:
Жанр драма, мистика
Рейтинг детский
Пейринг хилсон, фрэндшип
Размер макси
Статус в процессе

1.Обмен.

- Доктор Уилсон?"
- Да? - Уилсон оторвал взгляд от бумаг, чтобы взглянуть на приветливо улыбающуюся ему женщину, стоящую в дверях и удерживающую по пластиковому кофейному стаканчику в каждой руке. - "О, рад вас видеть, Кэролайн" - он встал и обошёл стол, чтобы, впустив гостью в кабинет, запереть за ней дверь.
- Я вам не помешаю? – бодрым голосом спросила она, прежде, чем сесть. – Похоже, Вы очень заняты.
- А, не больше, чем обычно, - отмахнулся Уилсон, возвращаясь на своё место за столом. - Наоборот, вы выбрали время очень удачно — прямо сейчас у меня как раз образовалось окно в графике. Чем я могу вам помочь?
Кэролайн подвинула ему один из принесённых стаканчиков:
-Я принесла вам чай. Показалось, вы нуждаетесь в тонизирующем.
Он, действительно, нуждался - с его распадающимся браком и вынужденными ночёвками на диване Хауса он не спал как следует несколько недель, так что, пожалуй, чувствовал застарелую усталость.
Потянувшись через стол, чтобы взять стаканчик, он признательно улыбнулся Кэролайн:
- Вы всегда так заботитесь обо мне, как и родная мать вряд ли смогла бы. Ну, а сами-то вы как себя чувствуете? - он снял со стаканчика крышку и сделал осторожный глоток. Чай был как раз нужной температуры, а его организм, должно быть, изголодался по кофеину - он почувствовал что тяжесть, давившая его плечи, словно бы слегка уменьшилась.
- Вполне прилично, насколько это возможно, - она ответно улыбнулась, заправив прядь темных волос за ухо: - В конце концов, мамин уход не был неожиданностью.
- Она была удивительной женщиной, - сказал Уилсон, и Кэролайн согласно кивнула. – Все в команде скучают по ней, - он сделал ещё глоток, поосновательнее, и почувствовал, как по телу растекается расслабляющее тепло.
Плечи его собеседницы немного напряглись, она сморгнула:
- Я хотела вас поблагодарить… От своего имени и от всей своей семьи. Хотела сказать, как это ценно для нас… Вы собрали прекрасную команду, и вы, действительно, заботились о нас всех – не только о маме.
- Приятно слышать… Я передам это остальным, – к этому моменту Уилсон как раз допил чашку до половины и внезапно понял, что чувствует себя как после недолгого, но освежающего сна.
- Я должна ещё пристроить здесь ее последнюю партию шапочек для новорожденных, - Кэролайн вздохнула и устало откинулась назад на своем стуле. – Мама всегда прекрасно вязала, до самого конца.
- О, да, я помню… Всё время, когда приходилось с ней беседовать, я не видел, чтобы ее руки не были заняты именно этим, - Уилсон улыбнулся этим воспоминаниям, но Кэролайн просто кивнула в ответ.
Он впервые заметил темные круги усталости у неё под глазами. Удивляться нечему - он нередко видел членов семьи в такой ситуации. - Сколько же всего этих шапочек она связала?
– Думаю, не меньше тысячи, - ласково усмехнулась Кэролайн. – Однако, последнюю партию она связала из яркой, красно-фиолетовой пряжи. Я не думала, что много родильниц захотят себе именно такие.
- Понимаю ваше удивление, но, наверное, родители новорожденных просто очень устают от пастелей, - они вместе немного посмеялись.
После небольшой молчаливой паузы Уилсон снова поднял голову и немного покачал в руках свой стаканчик:
- Что же здесь на самом деле? Это что-то фантастическое…
Улыбка Кэролайн изменилась и лицо сделалось, немного напряжённым.
- Просто Эрл Грей и немного сахара. Мама всегда так переживала за Вас …
- В самом деле?
- Она думала, что Вы перерабатываете и чрезмерно устаёте.
- Наверное, это со мной бывает. Но ваш приход чудесным образом воскресил меня, - ответил Уилсон, с удивлением ощущая себя полным сил, как будто проспал все эти ночи на роскошной кровати, а не на продавленной кушетке беспокойного калеки.
Он допил свой чай до конца.
- Ну, в таком случае, - объявила Кэролайн с принуждённой живостью, - Пожалуй, мне пора идти.
Она поднялась со своего стула намного тяжелее, чем он ожидал, и он проводил её до дверей, заботливо придерживая под руку.
- Спасибо за то, что вы зашли, и за этот чай.
Уилсон наблюдал за нею, пока она спускалась в холл, как вдруг рядом незаметно появилась Киркпэтрик. Она с интересом проследила за его взглядом:
- Это, кажется, была та самая Кэролайн Пэскин?"
- М-м? - обернулся Уилсон. - А, да, это она. Заглядывала, чтобы сказать мне, насколько она ценила вашу команду.
Киркпэтрик улыбнулась:
- Я знаю. Эдит уже одарила меня красно-фиолетовым шарфом... Вам ведь это было нужно? - она вручила ему несколько папок.
- Да, спасибо, - он откинул крышку верхней и начал просматривать содержимое.
- У нее, действительно, был просто неистощимый запас энергии, которого никак не должно бы быть… - заметила Киркпэтрик, уже собираясь уйти.
- Постойте. Что вы сказали? – не расслышал Уилсон.
- Эдит Пэтрик, - обернувшись, пояснила она. – Единственный человек на моей памяти, который в её ситуации оставался жизнерадостным стоиком. Уж не знаю, как ей это удавалось, - и Киркпэтрик удалилась, оставив Уилсона наедине с его папками.

Уилсон сидел в палате Хауса, тишина которой прерывалась только попискиванием монитора. Он не присутствовал, когда Хаус потерял половину своей бедренной мышцы. И он не присутствовал, когда Хаус получил два пулевых ранения. Уже второй раз он успевал оказаться рядом слишком поздно, и ему только и оставалась смотреть на последствия катастрофы: Хаус без сознания, в бреду и лихорадке, мечущийся, стонущий, мокрый от пота, как мышь. Шесть лет назад он так же сидел в палате Хауса, сидел, когда уже всё случилось, и думал про себя, слушая, как Хаус стонет в беспамятстве: «Ох, Хаус, я был бы рад поменяться с тобой, забрать твою боль». Но теперь он просто сидел и ждал.
Он яростно спорил с Кадди по поводу кетамина. Процедура была опасной, но шанс, что Хаус сможет жить без боли, стоил риска. Наконец, у Уилсона появилась возможность освободить своего друга от страданий. В конечном итоге, его аргументы и его подпись, как медпредставителя Хауса, убедили Кадди, что рискнуть стоит.
Кетамин должен был работать.

В отличие от Хауса, Уилсону нравились часы в клинике. Он не накапливал долги годами, поэтому несколько часов клиники в неделю мог считать приятным разнообразием, общаясь с разными людьми, страдающими простудами и ломотой в суставах, но не раком. Ему нравилось иногда отвлекаться от онкологии на болезни попроще.

Но в отсутствии Хауса, как эпицентра беспорядка, вечно нарушающего больничную рутину, часы клиники начали терять свою прелесть. Уилсон невольно бросил взгляд на календарь наручных часов, переходя к следующей папке и очередному пациенту. Оставалась ещё целая неделя до того, как Хаус сможет вернуться, чтобы работать, обходясь двумя ногами, без помощи трости... Он просмотрел доврачебные записи, оценивая результаты анализов — все говорило о несложной мочеполовой инфекции. Листая папку, он вошел в смотровую.
Маленькая темноволосая женщина, сидящая на кушетке, улыбнулась, когда он вошёл:
- Доктор Уилсон, надо же!
- Кэролайн? - Уилсон взглянул на первую страницу истории болезни. Да, действительно, Кэролайн Пэскин, на титульном листе данные её. – Что-то случилось?"
- Там все написано, медсестра ничего не упустила, - Кэролайн кивнула на папку, которую он держал. – У меня не первый раз мочеполовая инфекция. Но ведь это не рак, не так ли?
Уилсон постарался улыбнуться так, чтобы все сомнения пациентки развеялись:
- Нет, Абсолютно нет. Мы все проводим некоторое время в клинике, независимо от специальности, это - часть работы.
Он подошел поближе, чтобы проверить чувствительность при поколачивании поясницы.
- Так больно?
Кэролайн чуть вздрогнула:
- Немного, но не сильно. Видимо, воспаление не слишком серьёзное? Вот несколько лет назад во время обострения было просто ужасно.
- Ну, ваши анализы подтверждают небольшое воспаление. Пейте больше жидкости – ну, например, клюквенный сок, и я вам выпишу курс антибиотиков, - он присел на табурет, чтобы заполнить рецептурный бланк.
- Вы все еще выглядите усталым, доктор Уилсон. - Кэролайн внимательно наблюдала за ним.
- Жаль, что вы не принесли мне того своего чая, - пробормотал он, не отрываясь от писания, а, поставив подпись, наконец, поднял голову и улыбнулся. – Вы могли бы нажить на нём состояние. Я ещё целых три дня чувствовал себя великолепно.
Ее лицо побледнело и ответная улыбка вышла вымученной.
- Постоянный приём его не был бы хорошей идеей, - она встала и взяла рецепт. – Спасибо.
- Подождите, - он попытался удержать её за руку. - Вы... что-то добавили в тот чай?
- Имеете в виду, наркотики? - её глаза удивлённо распахнулись, и она высвободила у него руку. - Нет, Это был только чай. Это был подарок.
На какой-то миг ему показалось, что она что-то не договаривает, но что именно, он не знал. Уилсон немного отодвинулся назад и успокаивающе улыбнулся:
- Я просто спросил. Не забудьте, что курс нужно пройти полностью, даже если вам станет лучше прежде, чем он закончится, - указал он на рецепт, зажатый в её пальцах.
- Конечно, - ответила она и вышла, а Уилсон тут же отвлёкся на следующего пациента.

…………………………………………………………………………………………………………………………………….

«Бог не хромает», - сказал ему Хаус, уходя, и эхо этих слов надолго повисло в кабинете Уилсона, не смотря на толстый ковёр со звукоизоляцией. В тишине ему казалось, что эти слова всё ещё отражаются от книжных полок и абажура настольной лампы. И игрушечные мишки, которые всегда молчаливо сидели на полках, казалось, смотрят теперь на него своими стеклянными глазами укоризненно.
Он в очередной раз подвёл Хауса. А ведь попытка всё наладить с кетамином казалась такой многообещающей, и Хаус воспрял было духом, но он опять всё испортил. Все его робкие поползновения исцелить Хауса оканчивались только ещё большими страданиями. Вероятно, он просто не был способен что-то реально дать своему другу.

…………………………………………………………………………………………………………………………………….

Что-то яркое, бросающееся в глаза, выглядывало из-под кипы бумаг. Уилсон заинтересовался и обнаружил выпуск комикса «Захватывающие приключения Человека-паука 110». Лицо Уилсона просветлело: на прошлой неделе Киркпэтрик говорила ему как раз об этом выпуске по просьбе четырнадцатилетней девочки, коллекционирующей истории Человека-Паука. «Этот комикс как раз завершает цикл, её родители сбились с ног в поисках», - сказала Киркпэтрик, и, конечно, Хаус подсунул нужный журнал, спустя меньше четырёх часов после того, как Уилсон упомянул о нём.
Юная коллекционерка пришла в восторг, а этим утром Киркпэтрик притащила всю серию – четыре журнала – Уилсону, сказав: «Она решила, что вам это будет интересно».
Уилсон бездумно смотрел на обложку, раздумывая, не начать ли, и в самом деле, читать их все с начала, как вдруг ему бросились в глаза слова, кричащие с обложки крупным красным шрифтом: «Все мои грехи сочтены».
«Так и есть – не поспоришь», - пробормотал Уилсон.

Уилсон смотрел с балкона, как Хаус, снова тяжело опираясь на трость, хромает через парадные двери. На мгновение они встретились взглядами, и затем Хаус, опираясь на здоровую ногу, вскинул трость, коротко салютуя. Уилсон ответно кивнул. Он чувствовал, что Хаус до конца не простил его – это было очевидно, как и то, что выяснения отношений тоже не воспоследует – это никогда не было их привычкой. Между ними всё в порядке
Пейджер на поясе настойчиво гудел. Уилсон не был особенно занят – он ещё двадцать минут назад покончил с документами, поэтому тут же взглянул на экран. Там значилось: «Вызов для консультации во вторую смотровую. Г.Хаус».
Хаус уже несколько недель ни разу не вызывал его для консультаций.
Надевая халат и запирая кабинет, он гадал, вызывает его Хаус, чтобы показать какую-нибудь особенную гадость или, напротив, очередную сногсшибательную грудь. Он всерьёз надеялся, что это будет второе, а не первое. Спускаясь по лестнице, он решил, что Хаус, вероятно, вычислил его очередное прегрешение и, по сути вызов – повод это обсудить. Ему не хотелось попадаться.
Постучав и дождавшись ответа из-за двери, он вошёл в смотровую. Хаус был один.
- Это был я… - начал было Уилсон, но в то же самое время заговорил и Хаус:
- Ты знаешь…
Оба одновременно осеклись, и дверь со стуком закрылась.
Уилсон подумал, что Хаус позвал его для чего-то совсем другого и пытался вычислить в уме, для чего
- Извини, пожалуйста, - он развёл руками и постарался придать лицу непроницаемое выражение. – Что ты хотел?
Хаус наклонил голову:
- Нет, ты первый.
- Ты же меня вызвал?
- Начал - говори.
Уилсон пересек комнату и оперся на конторку:
- О чём ты хотел спросить?
- В чём ты хотел признаться? – Хаус повернулся на табурете в его сторону и положил подбородок на рукоять трости.
Уилсон вздохнул. У Хауса было достаточно данных, чтобы додумать всё самому.
- Эзра Пауэл.
Хаус выпрямился и слегка присвистнул.
- Ха… – он изогнул бровь. - Это кое-что объясняет.
- Что, например?
Хаус взмахнул рукой, проставляя галочку в своём списке.
- Излишек морфия во флаконе, нервозность Кэмерон, твоё чрезмерное отсутствие нервозности…
- Ты же не к этому собирался сейчас возвращаться? – перебил Уилсон
Хаус едва дождался, пока он закончит фразу, чтобы многозначительно сказать:
- Кэролайн Пэскин.
- Что?
- Кэролайн Пэскин, - повторил он, швыряя папку перед Уилсоном на смотровую кушетку. – Говорит, что ты месяц назад лечил её от урогенитальной инфекции. Помнишь?
- Да, - и быстро продолжал, не давая Хаусу влезть с уточнениями. – Её мать лечилась у Киркпэтрик, только поэтому я её помню. Думаешь, у неё рак, - он откинул верхнюю корку истории болезни.
- Мюнхгаузена, - Хаус снова принялся вертеться на своём табурете – на этот раз медленно и продолжал, пока Уилсон просматривал записи в карте. – Она столько раз посетила клинику за последние шесть месяцев… Когда её мать умирала?
- Когда… - Уилсон поднял глаза к потолку, вспоминая. – Это было как раз тогда, когда я жил с тобой, так…?
- Таким образом Мюнхгаузен по доверенности вызвал к жизни Мюнхгаузена классического. Не имея больше возможности питаться страданиями матери, она их придумывает уже себе.
- Что? Хаус, она здесь?
- В первой смотровой с переломом пальца. Говорит, что ударила его дверцей автомобиля, - Хаус остановил вращение и продемонстрировал Уилсону скептическое выражение недоверия на своей физиономии.
- И ты думаешь, что она могла устроить своей семидесятипятилетней матери рак лёгких.
- Она… приносила сигареты?
Уилсон всё пролистывал карту:
- И потом устроила себе урогенитальную инфекцию, вывих плеча, два приступа бронхита, рваную рану головы, ушную инфекцию и теперь сломанный палец?
- Ей нравится быть в центре внимания.
- Хаус, у неё нет Мюнхгаузена – ей просто не везёт.
- Это она здесь только недавно наблюдается, - Хаус кивнул на папку в руках Уилсона. – Мы ещё не знаем, что у неё было в прежней карте в Центральной Больнице.
- У пациентов с синдромом Мюнхгаузена неопределённые симптомы, а не реальные инфекции.
- Не везёт – плохое объяснение.
Уилсон пристально посмотрел Хаусу в глаза:
- Иногда неудача – это всего лишь неудача.
Что-то в лице Хауса дрогнуло, и он опустил взгляд. Уилсону почему-то не хотелось подпускать Хауса к Кэролайн Пэскин хоть сколько-нибудь близко.
- Помнишь, - спросил он, ты как-то рассказывал мне о своей пациентке с Мюнхгаузена?
Выражение лица Хауса смягчилось:
- Та, что круто играла на скачках?
Уилсон кивнул:
- Если ты поставишь Мюнхгаузен, больше ни один врач не отнесётся к её жалобам всерьёз, это гарантировано… - он захлопнул папку. – Давай я с ней поговорю?
Хаус подъехал к шкафу и принялся высматривать что-то на полках, пока не нашёл леденец на палочке.
- Отлично. Или Мюнхгаузен, или хроническая невезуха. Ты прав: ни с тем, ни с другим ничего не поделаешь, разве что починить её перелом. Зайди сказать, когда мне с ней закончить, - и мановением леденца указал Уилсону на дверь, откидываясь на стуле и вытаскивая свой гейм-бой.

………………………………………………………………………………………………………………………………

Добавлено (04.08.2016, 18:09)
---------------------------------------------
Уилсон заглушил мотор, слабо представляя, что делать дальше. Ему не нравилось это место, но он отлично изучил его, как центр окружности в восемь кварталов, где он потратил месяцы, разыскивая своего пропавшего брата.
Навыки тех поисков не прошли даром – например, он точно знал, где припарковаться, чтобы видеть внутренность столовой церкви Св. Джозефа через окно.
Он уже успел расспросить Кэролайн о её посещениях клиники во всех подробностях. Её объяснения на первый взгляд выглядели убедительными – просто некоторая неуклюжесть. Она сказала, что поранила голову о металлический шкаф, когда неосторожно наклонилась в столовой, где она трудится, как волонтёр, а сломанный палец, действительно, придавила автомобильной дверцей.
Уилсон уже склонялся к диагнозу «невезуха», но что-то всё-таки заставило его оказаться здесь и наблюдать, как Кэролайн выдаёт посетителям кукурузные лепёшки?
Она оживлённо болтала со своим соседом, разливающим соус-чили, улыбаясь и кивая каждому, кто подходил за очередной порцией еды. Уилсон по привычке скользил взглядом по лицам стоящих в очереди мужчин и женщин. Один человек с торчащими из под красно-фиолетовой вязаной шапки седыми клочьями волос выделялся из всех тем, что почти пополам переламывался от приступообразного кашля. Уилсон проследил за ним взглядом и отметил озабоченность Кэролайн, как раз в этот момент положившей на поднос старика лепёшку.
Он наблюдал ещё несколько минут, сам не понимая, чего ждёт. Уже собравшись уезжать, он вдруг снова увидел Кэролайн, идущую между столами с кружкой в здоровой руке. Она всунула кружку в руки кашляющего человека, очевидно, убеждая его выпить. Уилсон подался вперёд и положил руки на руль.
С четверть часа, пока человек понемногу отхлёбывал из кружки, его кашель, к удивлению Уилсона, сошёл на нет. Когда же он встал, чтобы уйти, Уилсон снова поискал глазами Кэролайн, но её больше не было в поле зрения. Он вышел из автомобиля и двинулся к боковой двери церкви, собираясь проникнуть внутрь и поискать её там.
Обойдя угол, он услышал чей-то кашель – задыхающийся, клокочущий, здорово напоминающий кашель при обширной пневмонии. Кашляла Кэролайн, прислонившись к стенке и зажимая рот забинтованной рукой.
Уилсон протянул ей носовой платок.
Она посмотрела на него удивлённо, но платок приняла и даже, обуздав немного свой кашель, слегка улыбнулась.
-Вы должны кому-то показаться с таким кашлем, - сказал Уилсон, когда она утёрла лицо.
- Я так и сделаю. Спасибо за платок, я его выстираю и принесу вам в больницу, - она повернулась, чтобы уйти, но Уилсон удержал её за руку.
- Требуется не меньше шести часов, чтобы заполучить такой кашель.
Она обратила на него взгляд своих тёмных, широко раскрытых глаз:
- Я не понимаю, о чём вы.
- С вами было всё в полном порядке, когда я видел вас сегодня днём, а вечером у человека в красно-фиолетовой шапке был точно такой же кашель, когда он пришёл сюда, чтобы поесть. А теперь этот кашель – у вас.
Она высвободила у него свою руку:
- Что вы хотите, доктор Уилсон?
- Когда вы заходили ко мне после смерти вашей матери, уходя, вы казались до смерти уставшей, а я, наоборот, как будто выспался.
Она схватилась за ручку двери:
- Теперь у вас разыгралась фантазия. Мне нужно вернуться в церковь, а вам лучше пойти домой и отдохнуть.
Он опередил её и тоже ухватился за дверь, не давая ей войти:
- Доктор Киркпэтрик сказала, что у вашей матери было куда больше энергии, чем можно ожидать при её состоянии.
Она задохнулась и отступила назад, подальше от него:
- Пожалуйста, доктор, уходите домой.
Уилсон выпустил дверь и прислонился к ней:
- Думаю, вы понимаете, о чём я говорю, даже если я сам этого хорошенько не понимаю. Что происходит, Кэролайн?
Она снова закашлялась, и сквозь кашель с трудом, невнятно пробормотала что-то вроде:
- Вы всё равно не поверите. Пустите меня, я пойду, - и двинулась к центральному входу.
- Кэролайн! – окликнул Уилсон, он догнал её и удержал за плечи. – Подождите!- он силой развернул её, заставив смотреть себе в глаза. – Я не уйду! Я, может быть, догадываюсь о том, что происходит, но я должен знать наверняка. Я могу вам помочь с этим кашлем и без визита в клинику, но помогите и мне. Прошу вас!
Она нерешительно посмотрела на него, продолжая покашливать.
- О чём же вы догадываетесь и что я должна подтвердить?
- Возможно, я сошёл с ума, но я думаю, что вы каким-то образом принимали на себя все эти раны и инфекции. Я думаю, что и эту пневмония, и сломанный палец вы забрали себе у их настоящих владельцев, - он жестом указал на её шинированную руку. – И я думаю, что вы можете научить меня, как это сделать.
- Зачем? Зачем вам это?
- У меня есть друг, - признался Уилсон. – Если я прав, вы могли бы показать мне, как ему помочь.
- И как бы вы ему помогли? – спокойно спросила Кэролайн.
- Я… вылечил бы его.

Она ещё мгновение смотрела ему в глаза, потом отвела взгляд в сторону и вся словно сгорбилась, делаясь меньше ростом:
- Пойдёмте. Есть место, где мы можем поговорить, - и она указала на дверь, от которой они только что ушли.

…………………………………………………………………………………………………………………………………

В пятницу вечером Уилсон явился в квартиру Хауса, как обычно, нагруженный свертками с провизией. Он слышал, что Хаус плещется в ванной и, по всей видимости, это означало, что его нога вела себя сегодня паршиво.

Хаус не особо обратил внимание на его возню в кухне, хромая без трости из ванной. Нога вела себя отвратительно, доводя его да отчаяния во время работы, особенно во второй половине дня, пока ему не удалось кое-как дотащиться с ней до дома. Он, должно быть, уже несколько месяцев не чувствовал себя хуже. Горячая вода вместе с викодином немного умерили боль, и его слегка развезло.
Одевшись, Хаус втайне порадовался, что Уилсон не чувствует себя прощённым – желая загладить вину, он обычно вкуснее готовил.
Они поели, почти не разговаривая, прислушиваясь к негромкому бормотанию телевизора, только и нарушавшему тишину. Уилсон получил долгожданный шанс попробовать новый марокканский рецепт курицы, и оказался вполне доволен результатом. Хаус, одобрительно ворча, очистил свою тарелку, и Уилсон слегка улыбнулся столь щедрой похвале.
Забирая тарелку Хауса с его коленей, Уилсон спросил:
- Как насчёт чая?
Хаус насмешливо выгнул бровь:
- Как насчёт пива?
- Здесь не жарко, ты принял некие таблетки, и после цыплёнка по-мароккански
полагается пить чай.
Хаус закатил глаза:
- Можно подумать, ты был в марокканском ресторане?
- Ну, нет, - признался Уилсон. – Возможно, я что-то домыслил.
- То есть, соврал?
Уилсон повесил голову
- Я вступил на порочный путь, да?
- Именно, - усмехнулся Хаус, устраивая голову на диванном валике.
- Чёрт с тобой! Я хочу чай, - он двинулся на кухню.
Вслед Уилсон услышал драматический вздох:
- Ну, если уж ты всё равно пошёл…
Пока он мыл посуду, чайник вскипел. Готовя чай, Уилсон краем уха слышал комментарии Хауса по поводу фильма, но думал о другом – об инструкциях Кэролайн. Она говорила, что главное в ритуале отчётливо мысленно проговорить, что он обменивает и искренне хотеть, чтобы обмен состоялся.
Заклинание и воля: что-то вроде сюжета из фэнтези или комикса. Нечто совершенно невозможное. Но это работало. Он видел, как это работало с ним самим. Кэролайн сказала, что это – древний семейный ритуал, возникший в её семье ещё до торжества рационального объяснения мира и холодной трезвости науки. Но холодная трезвость науки не смогла помочь Хаусу. И Уилсону уже нечего было попробовать, кроме вот этого.
Он взял кружки из одного посудного шкафчика, пакетики чая из другого, слегка сожалея, что не прихватил своей заварки из дома. Наливая горячую воду в кружку Хауса, он начал размеренно повторять, что сказала ему Кэролайн: «Арвенион` ч бейча», - слова были иностранными и трудными для произношения. Уилсон попытался сосредоточиться на её наставлениях и думать о предмете обмена - его здоровье на боль Хауса. Она советовала не вдаваться при этом в медицинские тонкости. «Это, возможно, будет для вас даже труднее, как для врача, - сказала она, - но лучше доверьтесь старинному волшебству и оно само позаботиться об определении материального субстрата обмена». Чай был уже почти готов, когда он пробормотал, вдогонку к заклинанию: «Я однажды сказал тебе, Хаус, что готов поменяться с тобой, готов взять твою боль на себя». Выбросил в мусор использованные пакетики и поднял кружки, с глубоким вздохом сказав самому себе «Ну, надеюсь, это сработает».
Вернувшись в гостиную, он поставил кружку Хауса на журнальный столик поближе к нему, а сам устроился на стуле рядом с кушеткой. Хаус только покосился на него и поднял кружку. Уилсон с удивлением почувствовал, как замерло у него сердце, едва Хаус сделал первый глоток. Стараясь ничем себя не выдать, он потягивал свой собственный чай.
В душе Хаус невольно признался себе, что чай после острой закуски обладает успокаивающим эффектом. Как ни странно, но казалось, что, вместе с таблетками и горячим душем, чай смирял дёргающие разряды боли в нервных окончаниях его бедра.
Не обращая внимания на то, что там транслируется, Уилсон наблюдал за беспечно уставившимся в экран телевизора Хаусом, когда ощутил начинающуюся боль в плече и под лопаткой. Конечно, плечо Хауса постоянно испытывало не предназначенную для него нагрузку. По всей видимости, старинный ритуал начал действовать, передавая ему то, что он определил для себя как «Боль Хауса».
Напряжённость стала спадать с лица Хауса, он откинулся на подушки дивана и отпил ещё один глоток, побольше, после чего поставил кружку на живот. Уилсон чувствовал, как боль распространилась от плеча вниз, к руке и частично в поясницу. К тому же болевые ощущения появились и в правой голени, заставив его заёрзать на стуле.
Уилсон закрыл глаза и откинул голову. Хаус, покосившись на него, посоветовал: «Иди домой, поспи - дерьмово выглядишь».
«Кто бы говорил!» - усмехнулся Уилсон. Почувствовав назойливый зуд в правой руке, он поднёс её к лицу и увидел пересекающую ладонь плотную мозоль. Ему пришлось сделать вид, что он просто потёр глаза, чтобы скрыть это движение от Хауса.
Хаус сделал ещё один солидный глоток - так хорошо он себя не чувствовал даже после кетаминовой блокады. Чёрт, да он не чувствовал себя так хорошо уже давным-давно, начиная с инфаркта. Он посмотрел на свои босые ноги, закинутые на журнальный столик, и был немного удивлён, что ещё не растекся лужицей тёплого киселя.
Уилсон же чувствовал, что всё его тело выкручивается и выгибается с каждым новым болезненным ощущением. Боль в правом бедре началась, как покалывание, но каждый раз, когда Хаус отпивал глоток чая, его интенсивность нарастала. Он мучился вопросом, что будет, когда волшебный ритуал Кэролайн завершится.
Гадать пришлось недолго. Последним большим глотком Хаус допил свою кружку.
Уилсон не смог сдержать вопль, когда кожа его измялась, мышца бедра исчезла, а разрушенные нервные окончания внезапно взвыли в агонии. Его штанина провалилась в яму рубца.
- Что? - резко спросил Хаус, отставляя кружку на журнальный столик и всматриваясь в Уилсона, судорожно вцепившегося в правое бедро.
Лицо Уилсона побелело, он дышал прерывисто, с дрожью. На лбу бисером выступил пот. Он думал, что подготовился лучше. Он думал, что Хаус преувеличивает интенсивность своей боли и, жалел, что не принял заранее болеутоляющее.
Хаус внимательно смотрел на него, не двигаясь, однако, с места.
- Что это? Ногу свело?
- Ох, - выдохнул Уилсон. - Что-то вроде того… Он боялся, что если ослабит хватку, случится что-то жуткое, но всё же посмотрел на Хауса и попытался улыбнуться, хотя от боли не мог спокойно дышать.
Хаус подозрительно прищурился на него:
- Если ты так улыбаешься больным, чтобы их ободрить, ты худший онколог, чем думаешь.
Уилсон решил, что лучшим планом действий будет поспешное отступление. Он поднялся с места, перенеся свой вес, в основном, на левую ногу, и, обойдя стул, двинулся к ванной. Хватая ртом воздух, он говорил сам себе между вдохами: «Я должен… уйти… отсюда…» в надежде, что сможет преодолеть эти восемь шагов от стула до стены прихожей, за которую можно будет схватиться.
Но, наступая на правую ногу впервые, он не учёл, что Хаус, передвигаясь без трости, всегда выносит эту ногу чуть в сторону, чтобы как-то удержать вес тела.
Уилсон понял свою ошибку, когда нога подломилась, а у него не было ничего подходящего для опоры, чтобы устоять. У него даже не было мгновения для крика - он рухнул на пол, потеряв сознание ещё до того, как упал.
Хаус услышал короткий всхлип и сразу за ним звук падения тела.
- Эй! - окликнул он, и не получив ответа, тяжело поднялся и двинулся к распростёртой на полу фигуре Уилсона, обошёл его и потыкал тростью в плечо:
- Это не смешно. Мне впервые за день было неплохо, и я сейчас не в настроении для игр.
Поскольку Уилсон не ответил, Хаус опустился на пол и мягко перевернул безвольное тело. Он осмотрел ему голову, ища след ушиба, оттянул веки и прижал два пальца к шее, проверяя пульс на сонной артерии. Пульс частил, и дыхание было поверхностным. Хаус нахмурился.

Нескольких мгновений разглядывания Уилсона Хаусу хватило, чтобы припомнить, что перед тем, как встать, Уилсон схватился за правую ногу. Мышечного спазма едва ли хватило бы, чтобы спровоцировать у кого-то обморок, таким образом Хаус начал мысленно прикидывать список необходимых тестов, чтобы понять, что, в действительности, произошло, одновременно потянувшись к колену Уилсона. Он провёл пальцами по ходу мышцы, ожидая найти спазмированный участок.
Впадина в мышце с горным хребтом ткани шрама в середине должна была быть ему знакома, но он никогда не ощупывал её под таким углом. Он уже дошёл до середины ноги, когда понял, что именно чувствует под хлопком штанов Уилсона. Он отдёрнул руки и резко отшатнулся: «Что это, чёрт побери?»
Уилсон в ответ застонал и пошевелился.
Тяжело дыша, Хаус снова протянул руку и провёл по бедру Уилсона. Нет, ему не показалось: на бедре Уилсона была длинная вмятина, которой там быть не должно.
Быстро придвинувшись, он распустил пояс штанов Уилсона. Неловко стащив их к его коленям, он резко со свистом втянул воздух, потому что смог рассмотреть его ногу.
Он сидел неизвестно, сколько времени, изучая шрам с того ракурса, с которого его прежде могли видеть все, кроме него - в тех редких случаях, когда он позволял им смотреть. Это было невозможно. Его шрам на ноге Уилсона. Хаус провёл правой рукой от собственного бедра до колена. Под его джинсами отчётливо определялся рельеф мышцы - мышцы, которой там не должно было быть. Его рука на бедре словно закостенела. «Это не имеет смысла», - пробормотал он.
С трудом переводя дыхание, он встал, поражаясь лёгкости этого акта и отсутствию боли, и спустил к лодыжкам собственные джинсы. Хаус смотрел на свою совершенно нормальную, здоровую пару бёдер и чувствовал, что не прочь и сам хлопнуться в обморок прямо сейчас.

Фортепьянный концерт для неправильно сросшихся пальцев.

hoelmes9494 — Sat, 28 Jan 2017 18:28:02 GMT

Вот, хотела запостить только когда закончу, но подзуживает и подзуживает. Итак, мы продолжаем разрабатывать, как золотую жилу, жуткую АУ «Контракта», «Карандашей», «Прикладной термодинамики» и «Короля улыбок» - несколько недель, проведённых Хаусом в институте ортопедии и заместительного протезирования в программе доктора Норы Энн Кастл.
Название: Фортепьянный концерт для неправильно сросшихся пальцев.
Автор: hoelmes9494
Жанр: ангст, хёрт-комфорт
Пейринг: хилсон, слегка разбавленный
Рейтинг: броманс — обойдёмся без слэш- подтекста.
Дисклаймер: не претендую ни на героев, ни на АУ
Предупреждение: если кто-то незнаком ещё с этой АУ, лучше знать наперёд, что атмосфера нигде не радужная. Хаус — искалеченный во всех отношениях глубокий инвалид, но с его чисто хаусовским жизнелюбием, а значит, есть место и шутке, и удовольствиям, и любви
Статус: он-лайн, в процессе.

Добавлено (07.05.2015, 22:01)
---------------------------------------------
Есть очень хороший способ капитально переломать человеку пальцы.
Пальцы можно зажать между дверью и косяком и, пыхтя от натуги, закрывать эту дверь. Даже мелкие кости фаланг дробятся при этом на несколько кусков-осколков. Человек, считавший себя когда-то владельцем своих пальцев, конечно, не сможет удержаться от крика. От воя. От хрипа, обдирающего горло, как наждачная бумага. Первое время это может немного досаждать исполнителю, заставлять недовольно морщиться, но если истязаемый таким образом сорвёт себе голос — тем лучше. Впредь будет вопить шёпотом, не насилуя ничьи уши.
Правда, у мозга есть счастливая способность: при непрерывной и высокоамплитудной болевой импульсации в какой-то момент он выставляет блок. Дальше — можно делать всё, что угодно, больнее уже не будет, потому что некуда. А кости, если человек не умер, срастаются снова. Таково свойство живых организмов: восстанавливаться. Ну, конечно, будут деформации. И мелкая моторика непременно будет нарушена. Очевидно, господь предвидел, что у людей со временем станет модным раздавливать друг-другу пальцы — он поднатужился и создал лечебную физкультуру и массаж.
По тому, что у меня с утра дико чешется лицо, вычисляю, что погода сегодня мерзкая: давление низкое, вот-вот пойдёт дождь, если уже не моросит — такой мелкий, что я его не слышу — а значит, и с мелкой моторикой у меня будет полный швах. А жаль. Сегодня нужно подписывать документы — желательно идентифицируемой подписью.
Вздрагиваю и на миг обмираю от прикосновения. Задумался — не ждал.
Бесцеремонно и — что греха таить — очень приятно чужие мягкие пальцы лёгким массажем проходятся по моим скулам, потирают зудящие рубцы на месте глазниц, поглаживают места выхода контактов. Я со вздохом облегчения расслабляюсь, но тут же шумно втягиваю воздух сквозь зубы - в одном месте становится больно — острая саднящая боль.
- Здесь воспаление, - виновато говорит он. - Прижечь нужно.
Звенит стекло флакона. Мокрая вата. Щиплет...
- Уилсон...
- Что?
- Больше никогда не касайся меня внезапно.
- Извини. Я думал, ты меня слышишь.
- Индюк тоже думал...
- Пасмурно... - угадывает он причину моего большего, чем обычно, раздражения. - Ночью дождь был. Ты плохо спал — опять кошмары?
- Гадаешь?
- Видел. Подходил к тебе пару раз.
- Если видел, почему не разбудил?
- Ты быстро успокаивался, когда я тебя касался. Я сидел рядом минут по десять...
- Так сколько раз?
- Трижды.
- Сам-то поспал? - наконец, проявляю человеколюбие.
- Да... тоже не очень. Раньше дождь меня убаюкивал, теперь — напрягает... - тихий короткий смех.
Тема себя исчерпала. Я - не он, извиняться не буду.
- Какие планы? Сегодня много дел.
- Начнём с ЛФ, да? - он спрашивает для проформы, распорядок у нас твёрдый. - Обезболивающее нужно?
- Нет, ЛФ сегодня не будет. Я устану. Займёмся только руками.
Это ему не нравится — он привык всё делать по порядку, по правилам. Но уступает:
- Как скажешь. Давай сюда руки.
У него бережные, но сильные кисти и пальцы. И этими сильными пальцами он безжалостно выкручивает и выламывает мои кургузые колбаски, стараясь вернуть им гибкость. Я откидываюсь на спинку дивана и начинаю по привычному сценарию представлять себе боевик, в котором попал в плен к врагам США, и они меня пытают, выламывая суставы, а я должен молча терпеть боль и не пикнуть, чтобы не уронить своего достоинства и не выдать государственной тайны... Достоинство! Ха! Когда пальцы зажимают дверью, никакого достоинства не остаётся. Особенно когда это проделывают снова через пару дней. Если бы я, действительно, знал государственную тайну, давно бы выдал всё с потрохами и даже больше. Но я не знал государственной тайны, поэтому мог только орать, разрывая гортань. Я слишком хорошо всё помню, поэтому нарочно думаю про врагов и пытки — когда есть с чем сравнивать, пассивная растяжка и разработка суставов через моё «не могу» в руках Уилсона кажется приятной щекоткой. Но, должно быть, я увлёкся воспоминаниями и фантазиями, потому что именно из-за них — не из-за боли - сейчас тоже прорывается сквозь зубы какой-то звук.
- Что? Сегодня хуже, чем обычно? - голос у него во время этих упражнений всегда виноватый и сочувственный. - Может быть, ты зря отказался от обезболивающих?
- Нельзя всю жизнь жрать их пачками. У меня одна печень, и та отбивная... Продолжай, не скули.
- Хаус...
Вот терпеть не могу у него этой укоризненной интонации. Просто, чтобы пресечь продолжение, примирительно говорю:
- Всё в порядке. Просто, действительно, пасмурно. Увеличивай амплитуду — не ссы.
- Тебе будет больно.
- Мне и так больно. Валяй, продолжай — дольше препираешься.
Пытка возобновляется. Но она не бесплодна — результат есть, поэтому и терплю.
- Ну всё, хватит, - наконец, говорит он. - Отдохни минутку.
Слышу шуршание — на стол передо мной ложится лист бумаги. Ручку он вкладывает мне в пальцы.
- Готов? Пиши, - и начинает диктовать. Каждый раз он диктует чуть быстрее, и мне приходится писать тоже быстрее. Левой рукой контролирую положение листа и правой руки, чтобы строчки не лезли друг на друга. Кончается всё предсказуемо и обычно — кисть сводит так, что невольно мычу.
- Достаточно, - он снова берёт мои руки в свои, но на этот раз никакого насилия — мягкий расслабляющий массаж. Спазм уходит, боль растворяется в тепле его прикосновений. И раздражение уже меньше. Настолько, что мирно спрашиваю:
- Сегодня хуже, чем вчера, да?
- Нет, ты знаешь, даже лучше, пожалуй...
- Ой, не ври!
- Нет, серьёзно. На тридцать знаков больше, считая пробелы, и вполне разборчиво. Даже с листа не съехал ни разу... Ну, что? Давай завтракать?
- Если пойдём вниз, надену очки, - предупреждаю я.
- Не пойдём вниз — я заказал в номер. И лучше не надевай пока — пусть немного подсохнет у контакта. Они всё-таки тяжёлые.
- Зато с ними я могу видеть.
- Мы в номере. Что ты здесь не видел?
- Давай, завяжу тебе глаза? - сварливо предлагаю в ответ. - Ты-то тут уж точно всё видел. Поглядим, как скоро нос расквасишь, ага?
- Хаус...
Ну вот, он опять... Этот невыносимый мягкий укор. А в чём я виноват? Пасмурно... Нет, помыкать приятнее Кларенсом — он пока такие интонации не ухватил.
- Подожди... А где Кларенс?
- Ты забыл? Сам дал ему выходной.
- Чушь собачья! Для чего может быть нужен выходной в чужом городе, где всё равно никого не знаешь?
- Ну, у Кларенса бы и спросил. Потом, не допускаешь, что ему просто захотелось денёк отдохнуть от тебя?
- А тебе часто хочется?
Это уже трёп другого уровня. И голос у него меняется — делается серьёзным, даже сердитым:
- Ты меня не нанимал. Ты меня на поводке не держишь...
Обиделся?
А что я могу поделать - пасмурно...
- Ладно, давай завтракать. Что там у нас? - «постараюсь больше не раздражаться, насколько это возможно»
- Котлеты с картофельным салатом, - оживляется он. - Пончики с повидлом. Сыр. Кофе.
- Помои. Я соскучился по твоей стряпне, - это уже почти извинение, и он это знает.
- Закончим здесь дела — вернёмся, и я сделаю фаршированную индейку и испеку тебе торт с каштанами. А пока ешь котлеты — ты что-то опять похудел, - я прощён.
- Ну что ты! Ты напрасно так беспокоишься, мамочка, - «я знаю, помню, как ты много для меня делаешь».
- Заткнись уже! - «мне не в тягость, но то, что ты благодарен, радует».
Не очень удобная посуда, и еда продвигается медленно, тем более, что руки всё ещё немного сводит.
- Нужно было взять свой прибор. Не люблю есть чужими вилками.
- Прости, я не подумал. В следующий раз обязательно, - он легко разбрасывает свои «извини» и «прости» - я так не могу.
- Ты не обязан ещё и думать за меня. Думать я могу сам. Получше твоего. На порядок.
Доехал-таки его. Слышу, раздражённо встаёт, отпихнув стул — ножки скребуще проезжают по полу. Роется в шкафчике, куда — я помню — выложил аптечку из сумки, подходит, молчит, сопя, а потом вкладывает мне в руку холодный наполненный, судя по весу, где-то на четверть стакан:
- Или ты сейчас же пьёшь обезболивающее, или мы никуда сегодня не идём.
- Ммм... Ультиматум?
- Он самый.
Капитулируя, покорно открываю рот и высовываю язык. Знакомая горечь таблетки.
- Запей... Помочь тебе одеться?
- Если без пуговиц, сам справлюсь.
- Хорошо, надевай водолазку.
- Голубую?
- Голубую или серую.
- Ты всегда покупаешь голубые. Голубой цвет идёт к моим глазам, да?
- Ха-а-аус!!! - это уже не просто укор — это надрыв. Как говорят картёжники, перебор.
Ручная неумелая вязка из бело-розово-лиловой пряжи сейчас идёт к моим глазам. А может, пойти у него на поводу и поставить пластиковые косметические протезы? Подобрать цвет радужки, будет выглядеть почти нормально, словно у меня атрофия сетчатки, например — мирная человеческая болезнь. Останавливает полная бесполезность такой операции. У меня было тринадцать полезных — все под общим обезболиванием. Достаточно, пожалуй. Реабилитация не может вернуть утраченного безвозвратно — это только Уилсон надеется, что косметическое протезирование может хоть что-то поправить.
- Всё-всё, извини... - вот и меня на извинения пробило.
Пасмурно...

Путеводитель по разделу Хауз+Уилсон

feniks2008 — Tue, 05 Jan 2016 22:45:41 GMT

Здравствуйте, дорогие читатели. Добро пожаловать в раздел, посвященный пейрингу "Хаус/Уилсон".
Но, обратите, пожалуйста, внимание на то, что данный раздел посвящен исключительно дружеским отношениям. В случае, если вас интересует нечто другое, то добро пожаловать в СЛЭШ

Кем бы вы ни были – читателем или писателем, рекомендуем прочитать ПРАВИЛА. Так есть ответы на все вопросы, правила публикации и рекомендации по поведению

Ну а если кратко, то тогда так:

Если Вы автор фанфика, то оформите, пожалуйста, «шапку». Минимально она должна выглядеть так:

Название:
Автор:
Перевод: (если есть)
Пейринг:
Жанр:
Описание:

Если вы читатель, не оставляйте, пожалуйста, малосодержательные сообщения, которые могут считаться флудом, флеймом и офф-топом. Совершенно пустые и несодержательные посты будут удаляться

И приятного чтения

В разделе есть две межавторские темы:

1. Ухфики (by Sfina). Тема, посвященная взаимоотношениям Хауса и Уилсона. Пишется коллективно и построена по принципу игры в Ассоциации, то есть один автор пишет кусок, потом слудующий автор пишет продолжение и так далее. Что интригует еще больше, потому что никогда не знаешь, куда повернет сюжет.

2. Одинокие УХфики (by Sfina). Тема, в которой главным действующим лицом является доктор Уилсон (как сказала Сфина: Участие прочих персонажей нашего и соседних сериалов, а также объектов живой и неживой природы подразумевается). В отличие от предыдущей темы, изначально предполагалось, что здесь будут выкладываться только законченные творения, однако впсоследствие тема эволюционировала, и к законченным произведениям стали дописываться продолжения.

Время в кармане***

Korvinna — Mon, 16 Nov 2015 07:05:39 GMT

Название: Время в кармане
Автор: Korvinna
Жанр: типа кроссовер (House m.d. , Doctor Who)
Время действия: некоторое время спустя после окончания сериала
Дисклеймер: персонажи мне не принадлежат, это просто любезность с их стороны

---------
Дождь стекал по высоким окнам автовокзала привольными вертикальными потоками. За дождевыми волнами мутно просвечивали фонари, а больше ничего было не различить. Если смотреть достаточно долго, начинало казаться, что всё кончено и коробка зала ожидания медленно погружается глубоко на дно.
Двое мужчин, устроившихся в креслах неподалеку от окна, на дождь не смотрели. Один надвинул кепку так низко, что торчал только небритый подбородок, и, кажется, спал. Второй читал книгу, надежно упакованную в непромокаемую обложку. Время от времени он хмурился и потирал шею привычно-нервным разминающим движением.
Резко хлопнула дверка, обозначавшая вход в торговую точку со всякой всячиной в углу зала ожидания. Девушка , похоже, ничего не купившая, раздраженно стряхнула зонтик, поймала взгляд усталого читателя и пояснила:
- Нужных батареек нет, а у меня диктофон сдох.
- Попробуйте вот эти, - он охотно отложил книгу и порылся в кармане дорожной сумки.
Батарейки не подошли, но для того, чтобы это выяснить ей пришлось присесть рядом, а дальше оставалось только представиться.
- Джо Уильямс.
- Джеймс Уилсон.
Улыбнулись.
- Жаль, - повторила Джо,- хотела в дороге записанные материалы послушать, а придется спать.
- О! Вы… - Уилсон хотел сказать «юрист», но сделал поправку на кожаную куртку и потрепанные кроссовки Джо. – Вы – репортер?
- Да. А у вас всегда при себе запасные батарейки?
- Всегда. – Сосед Джеймса выглянул из-под своей кепки. – Походный бодибилдинг: через батарейки и зарядки для мобил – к запасному бензогенератору.
- На случай внезапного конца света? – подхватила Джо.
- Тогда он не будет внезапным, и его отложат. Мы ,таким образом, спасаем мир. Походя.
- Как-то это ... мрачно. Всё время ждать плохого. Брр! – Джо передернула плечами, худыми даже под толстой курткой. Движение вышло таким зябким, что Уилсон сказал:
- Хаус преувеличивает, у него такой юмор, не обращайте внимания.
Девушка заметила быстрый обмен взглядами: глаза небритого, Хауса, бросили «трепло!»; Уилсон глянул устало «да какая уже разница».
- Я к тому, что это, наверное, очень изматывает. Невозможно предвидеть всё. Бывает, случаются вещи непредсказуемые, необъяснимые. Понимаете, я веду рубрику о сверхъестественных явлениях.
- Дорогая редакция! – придурковатым голосом перебивает Хаус. – В первой своей жизни я был бегемотом. Мне суждено было испытать весь ад тундры Мадагаскара, и это так травмировало , что в следующей жизни я родился хомячком и утопился в поилке по причине затяжной депрессии. Но в следующий год на Луне высадились пришельцы, они влияли на меня, поэтому теперь я способен помнить все свои жизни и не схожу с ума.
- Про хомячка – это из какой-то детской книжки, - замечает Джо, и Уилсон бросает на Хауса удивленный взгляд. – Нет, бывают же действительно необъяснимые случаи. Чудеса.
- Чудеса бывают нескольких видов: намеренная подтасовка, бесцельный самообман, вдохновенное безумие…
- И непознанное, - добавляет Уилсон.
- То, чего мы не знали, но впредь будем знать.
Неясно, что конкретно Хаус имеет в виду, но Уилсону вспоминаются тот чудак и странное приспособление, спрятанное у Хауса в кармане. По спине пробегает противный холодок как всегда при мысли о полуночной процедуре. Сколько это уже длится? Целых две недели?
- Ага! – радуется Джо. – Существует, значит, неизвестное, признаете!
- Неизвестное не есть чудесное. Если только не смотреть на мир взглядом восторженного олигофрена.
- Не спорьте с ним, - предостерегает Уилсон. – Переубедить Хауса – как раз то чудо, которое он ни за что не признает.
- Но бывают же необъяснимые происшествия! Вот однажды один человек встретил, возвращаясь домой, своего покойного соседа. Машинально поздоровался, обернулся – никого нет.
- На самом деле сосед сбежал в Мексику от долгов.
- Я забыла сказать: этот призрак соседа стоял и забрасывал в пыль удочку. Покойный был страстный рыбак.
- А я-то думал, журналисты быстро перестают удивляться количеству психов на белом свете.
Уилсон тем временем смотрит в окно, занавешенное дождем, на смутные ореолы фонарей. Если бы не подвернувшееся Хаусу чудо, всё уже было бы кончено.
- Если подумать, - произносит Уилсон вслух, - каждый новый день – чудо. Я имею в виду то, что он наступил, а мог бы и нет.
- Уилсон осваивает новую специализацию: онколог-философ, - комментирует Хаус.
Уилсон сдерживает себя и ничего не говорит в ответ. Хотя мог бы.
- Джеймс, вы - онколог? – О, этот взмах ресниц! Так женщины когда-то смотрели на авиаторов в развевающихся белых шарфах. – Вы просто обязаны рассказать мне что-нибудь!
- Ничто не предвещало беды, - эпически излагает Хаус, уставясь в потолок, - ни кашель, ни субфебрилитет, ни метастазы в легких, как вдруг…
Уилсону кажется, что Хаус, забавы ради, отдирает повязку, присохшую к ране.
- Или, например, пришел я однажды в морг для тихого уединенного ланча, только вскрыл банку с колой, как… Оу! Наш рейс! Нам пора!
- Не успели ничего рассказать, только заинтриговали, - огорчается Джо. – Послушайте, если вдруг появится желание рассказать дальше, вот моя визитка, возьмите. Мне правда очень хочется услышать вашу историю.
- То есть обещаешь нам приз на конкурсе идиотов, - Хаус берет протянутую визитную карточку и засовывает в карман пиджака.

*
Тихого перекуса в морге тогда не случилось по причине присущего Грегори Хаусу любопытства. Он едва вскрыл банку с колой, когда почудилось ему какое-то движение на краю поля зрения.
В этот обеденный час в морге не было никого, если не считать за присутствующее лицо труп. Движение, которое уловил Хаус, было, вероятнее всего, постепенным сползанием небрежно наброшенной простыни. Тем не менее, он отложил коробку с гамбургером, отхлебнул газировки и подошел к покойнику. Судя по всему, привезли на «скорой», реанимация успехом не увенчалась, поставили штамп «мертв по прибытии» и переправили в морг. Даже в больничное не переодели, только рубашка расстегнута. Прическа дурацкая: старомодно постриженные виски, а остальное торчит такими вихрами, словно там сплошные макушки.
Простыня еще чуть сползла, Хаус, заинтересовавшись, наклонился ниже, слишком сильно навалился на больную ногу и немедленно поплатился за неосторожность. Нога подвернулась. Теряя равновесие, он ухватился за стол, расплескав колу.
Коричневые капли поползли по застывшему лицу и смочили губы, вызвав необъяснимые содрогания мышц и заставив распахнуться глаза.
Неизвестно, что в точности подумал доктор Хаус, а вслух он возмутился:
- Перенаселение дошло до того, что даже в морге численность возрастает. Невозможно побыть в одиночестве!
- Жалобы благополучного цивилизованного человека, - восхитился недавний покойник, принимая сидячее положение.
Обвинение в благополучии имело шанс задеть доктора Хауса, но не сейчас, когда его поглотило созерцание потенциально интересного пациента. Он не дал внезапно воскресшему привести одежду в порядок, бесцеремонно приложив ухо к его груди. Стук сердца доносился не с той стороны. Situs inversus. Зеркальное расположение. Поэтому в приемном напортачили, не заметив, но… с другой стороны…тоже…
Хаус с грохотом выдвинул несколько ящиков стола и задвинул обратно:
- На чем только не экономят в этой больнице: в морге нет стетоскопа.
- Ну, я пошел, – сообщил человек, похожий на взъерошенного скворца, застегнувшись.
- Ты никуда не уйдешь, пока мы не выслушаем твою стереокардиосистему как следует.
- Я здесь не просто так, - значительно сказал незнакомец и протянул какую-то бумажку. – Это инспекция, и я не советую чинить мне препятствия.
Хаус всмотрелся в бумагу:
- Что мне предлагается делать с этим карт-бланш? Оросить мочой, чтобы проступили тайные знаки?
Владелец странного пустого удостоверения еще сильнее взлохматил свои вихры:
- Почему мне так везет на гениев? Нормальный внушаемый человек увидел бы на гипнобумаге какой-нибудь убедительный текст!

*
Хаус переложил подушку к стене, улегся поперек постели, разлегся как в шезлонге, и задумчиво вертит в руках «эту штуку». Странно, сколько названий перебрали, так и осталась «эта штука». Нет, Хаус еще говорит «высасыватель». Кажется, Доктор тоже так говорил.
Уилсон окончательно откладывает книгу под названием «Измерения реальности и текстура времени» в сторону и разглядывает приторно-розовую картинку с бабочками на практично-темной стене гостиничного номера. Ни Эйнштейна, ни Хокинга из него не выйдет; никогда ему не понять, как кусок его воспоминаний о прошлом превращается в еще один день жизни.
- Ты думаешь, кто он такой был? – спрашивает Уилсон.
- Кто?
- Ну, этот, Доктор.
- Кто-то, о ком мы не знали, а теперь знаем, что он есть. Ладно, скоро полночь. Пора приступать.
- А что будет, если ты промажешь и уберешь… текущий момент?
- Не знаю. Предлагаешь попробовать? – в голосе Хауса проскальзывает такой знакомый азарт, что Уилсону становится радостно за него и страшно за себя.
- Нашел себе подопытного, - говорит Уилсон вслух.
- Не на себе же мне пробовать! – очень натурально изумляется Хаус.
Уилсону вспоминаются нож в розетке, наведенная мигрень и еще многое. Множество хаусовских экспериментов на самом себе. Ну да, в кои-то веки – теперь не на себе самом.
Хаус подносит к глазам прицел «высасывателя». Чтобы подавить зарождающийся нервный озноб, Уилсон старается смотреть на «эту штуку», как на ничего не значащую игрушку. Просто серебристая, чуть приплюснутая, сфера с двумя полосками, похожими на линейки программных загрузок. Нижняя полоска светится желтым.
- Раньше она не горела, - вдруг вспоминает Уилсон.
- Это ты о чем?
- Нижняя полоска. Когда ты только взял эту штуку у Доктора.
- У тебя случилось обострение памяти на фоне регулярных ее подчисток? Ну-ка, скажи, что было написано у Доктора в его удостоверении? Он тебе его показывал.
- Нуу…, - Уилсон потирает шею, сосредотачиваясь. – Я не очень разобрал, буквы как-то расплывались, словно глаза их читать не хотели.
- Браво! – говорит Хаус с неподдельным уважением. – А теперь сиди смирно, чтобы у этой штуковины не было повода что-нибудь перепутать.
Повисает тягостная пауза, Хаус долго «прицеливается», потом сообщает негромко:
- Твой визит ко мне в тюрьму. Туда-обратно, как раз целый день. Всё равно было паршиво: ты нес всякую душеспасительную чушь и пялился на фингал у меня под глазом.
- Я за тебя волновался. Но если тебе так неприятно помнить об этом…
- Я-то буду помнить, ты забудешь.
Перетаскивание вперед рельсов, по которым поезд уже проехал. Наверное, это самая лучшая метафора, какую подобрал Хаус для описания того, что они делают. Для того, что «эта штука» делает.
Хаус бормочет что-то. «Пли!», вроде бы? Вспыхивает желтым верхняя полоска и мигает словно лампочка под пляшущим напряжением. Хаус чертыхается, это он нажимает неудобную вдавленную кнопку, страшно представить, для каких пальцев предназначенную.
- Аплодисменты? – осведомляется Хаус, опуская гаджет.
Хочется провести инвентаризацию собственных воспоминаний, но как можно вспомнить, чего не помнишь.
- Что? – спрашивает Уилсон.
- Твой визит ко мне в тюрьму. Хочется владеть этим раритетным воспоминанием единолично.
- А я, значит, теперь в собственных глазах выгляжу ублюдком, ни разу не навестившим друга? – Уилсон чувствует себя обворованным в лучших намерениях.
- Что хорошего в стремлении поставить самому себе галочку «я переживаю»? Вранье для внутридушевной бухгалтерии.
- Ну да, в твоем понимании нормальные отношения – это плевать на всех и не жертвовать собственным комфортом и привычками.
- А тебе пора привыкнуть и не вламываться ко мне в окна. Они у меня сторожевые, с чутким спуском.
Это Уилсон помнит: как стучал в дверь, как звонил и, не выдержав нарастающего беспокойства, полез в окно. Еще он помнит, как задолго до того случая сидел на ступеньках и ждал, потому что на ручке двери висел стетоскоп. Уилсон помнит, что, ожидая, чувствовал радость за Хауса, у которого, вроде бы, что-то наладилось в личной жизни. А Хаус в это время трахал мозги оппоненту по интернет-переписке, статья которого выглядела отчасти идиотской, и это недоделанное «отчасти» Хауса особенно разозлило.
- Единственное, ради чего ты готов жертвовать, это загадки. Сейчас у тебя есть загадочный гаджет со мной в качестве объекта исследований, и ты ради этого загубил собственную жизнь.
- Угу, - поддакивает Хаус, - тюремная отсидка – такая большая жертва, без сомнений. Представляешь, столько месяцев и ни единого дежурства с приемом пациентов. Парадиз, а не жизнь! Как у меня хватило сил не поддаться соблазну, не представляю!
- Всё это бессмысленно, - говорит Уилсон, бесцельно разглядывая графитно-серую стену. – Давай прекратим, не наставляй больше на меня эту штуку.
- А ты не подумал, на что похож будет возврат от дискретной жизни, которой ты живешь последнее время, к обычной? Может, ты просто растаешь как дым прошлогоднего костра?
- Вот и хорошо бы, - отвечает Уилсон и полностью отворачивается к стене.
- Эй! А если не растаешь, а впадешь в кому, к примеру? Ты обо мне подумал, эгоист, может, мне неинтересно ухаживать за овощем?
*
- Нет-нет, я не тороплюсь! – возразил Доктор. – Время всегда есть. Вопрос, конечно, у кого оно есть, но этот вопрос…
- Познакомься, Уилсон, это Доктор. Оцени, как удобно! Он – просто Доктор, я – начальник диагностического отделения, сразу ясно, кто главный.
- Доктор Хаус отказывается ставить мне диагноз! – весело пожаловался незнакомец в нелепом коричневом костюме, что сидел на нем как на выходце из немого кино.
Хаус величественно отмахнулся:
- Я признал, что ты – не человек, за дальнейшей классификацией иди к доктору Фоксу Малдеру.
Ну, понятно, Хаус решил развлечься. Дальше он убедит мнительного пациента в наличии инопланетных паразитов и выпишет направление к доктору Рипли.
- Он что, по-твоему, пришелец? Не верю. Точнее, не верю, что ты в это веришь: ты бы сейчас гонял его по всем тестам, до которых смог бы дотянуться.
- На фига мне тесты, которые в один голос кричат: «что это за хрень нам подсунули» и больше ничего?
Тут Уилсон заметил некую странность в снимке грудной клетки на экране негатоскопа и, еще не понимая, что его насторожило, подошел ближе.
- Разумеется, я благодарен вам, доктор Хаус, - говорил тем временем чудак в коричневом костюме, назвавшийся Доктором. – Можете мне поверить,…
Хаус фыркнул:
- Раз дошло до «можете верить», значит, начинается особо густое вранье.
- Что?! Я здесь по делу, между прочим. Где-то здесь присутствует источник помех в текстуре времени, несильный, но устойчивый…

*

Проснувшись утром, Уилсон видит Хауса всё в той же позе развалившегося на постели с планшетом. Словно не спал. «Эта штука» лежит рядом и выглядит по-прежнему: серебристый блеск неизвестного металла, полоска желтого свечения и ее погасшая копия наверху.
Хаус не рассказывает, чего безнадежно пытается добиться от инопланетного гаджета, случайно попавшего им в руки, а Уилсон не расспрашивает. Если кто и разберется, так Хаус, у Джеймса нет необходимых навыков, он всегда предпочитал просто прочесть руководство пользователя. Сейчас он без особого желания открывает книгу, которую взял было за такое руководство, и вздыхает. «Мы распознаем время, но мы его не понимаем. Удивительно, как мало согласия в том, что такое время, и даже в вопросе - как бы это выяснить». С этим Уилсон полностью согласен, но текст, следующий далее, стремительно теряет для него смысл, уводя в теоретические джунгли, и «Измерения реальности и текстура времени» возвращается на прикроватную тумбочку.
- Я, кажется, разболтался вчера, с той девушкой-репортером, - виновато говорит Уилсон. – Имена наши назвал.
- Теперь жалеешь? Уилсон, у тебя квантовая мораль, она присутствует всегда, но временами пропадает. Идем завтракать.
- Мне не хочется, извини.
Он действительно не испытывает аппетита. Он даже вставать с постели не хочет. Впереди еще один пустой день бессмысленного путешествия. Сколько еще времени он сможет позаимствовать у самого себя и заметит ли, когда перестанет быть самим собой? Может, смысл в том, чтобы он устал убегать и сдался? Уилсон помнит, от чего убегает. Помнит, как ему становилось всё хуже, как усиливались боли…
- Хаус, а почему ты этой штукой забираешь… ну, нормальные дни, не болезнь?
- Потому что у меня нет второго подопытного кролика.
- Но если получится, - медленно, со счастливым замиранием сердца отвечает Уилсон, - ты сотрешь опухоль. Верно? Будто ее никогда не было.
Хаус окидывает взглядом гостиничный номер, доски и маркеров в наличии нет, придется объяснять без них. Он цепляет тростью и подвигает ближе стул, на спинку которого наброшен пиджак, шарит в кармане и протягивает вчерашнюю визитку:
- Позвони той девчонке. Давай, позвони.
Улыбнувшись таким несложным представлениям Хауса о том, как следует приободрить друга, запутавшегося в займах у собственной жизни, Уилсон набирает номер.
- Алло! – голос Джо хрипловат, похоже, недавно проснулась.
- Доброе утро! Это Джеймс Уилсон. Мы – я и мой друг - разговаривали с вами вчера и договорились созвониться.
- Вчера? По поводу?
- Вчера вечером на автовокзале, ждали автобус и познакомились. Я предложил батарейки, но они не подошли. Помните?
- Извините, - отвечает Джо, - но я хорошо помню вчерашний день: я ни с кем не беседовала вчера вечером, ожидая автобус.
- Но диктофон…
На том конце кладут трубку.
- Она соврала, чтобы отвязаться? Все ведь врут, да?
Но были, были уже мелочи и нестыковки, от которых он отмахивался, не придавая значения, не желая задумываться. Потому что нет разницы, помнят ли в отеле, что он накануне вечером заказал на завтрак, если на следующий день всё равно съезжать.
- Будешь скорбеть и умерщвлять плоть или всё же поедим?
Да-да, конечно, он рад напоминанию. Ни он, ни Хаус не превратились в привидения: они будут пить кофе, есть пироги и пончики и обсудят, что делать дальше.

*
Уилсон с удивлением рассматривал отчетливое изображение двух сердец на снимке грудной клетки, а за спиной его со скоростью партии в пинг-понг летали реплики.
- Сбежало и опасно?
- Очень.
- И как его можно заметить?
- В вашей больнице нет эпидемии синдрома Корсакова? Амнезий? Провалов в памяти?
- Не больше, чем где-либо. Разве что Уилсон временами путается в своих пассиях.
- Хаус! – Уилсон возмущенно оборачивается.
Так называемый Доктор вздыхает с облегчением:
- Значит, я попал вовремя!

(продолжение следует)

2

Tender_Doll — Fri, 22 May 2015 11:05:53 GMT

Название: 2
Автор: собственно я)
Жанр: ангст, драмадрамадрама
Описание: и Хаус туда же. дада.

Раз два пять семь десять

Какой-то странный счет. Какие-то странные мысли. Откуда это? Ах да, со студенчества, когда им велели считать до десяти, прежде чем сделать надрез, они поступали вот так. И кажется, трупачку было все равно, как и особо впечатлительным ученикам, которые так и норовили упасть в обморок, а он, такой же двадцатилетний, так же совершенно не задумывающийся о том, что трупачки имеют с ним много общего, смеялся над этими лузерами громче всех. Ну действительно, не должны же были однокурсники знать, насколько трудно это ему дается. Он был их легендой. И он был легендой ординатуры, а потом он был легендой Принстон-Плейнсборо. Каждая легенда имеет свой конец, думает Хаус и открывает наконец глаза.

Он все еще в номере мотеля, где ушел из жизни Уилсон, все еще сидит на заднице у стены, окрашенной в голубовато-зеленый, точно как в стандартной операционной, цвет. Хаус смотрит на часы — прошло совсем немного. Час, полтора. Стоп, часы — это почему-то важно. Хаус тяжело поднимается, подходит к Уилсону, который, кажется, просто спит, и снимает часы с его руки. Он знает, что покойники холодные, почему же сейчас ему становится дурно от этого холода? Хаус кладет уилсоновские часы на столик, идет в крошечную ванную, несколько секунд смотрит в зеркало на свое опухшее зареванное лицо, потом включает ледяную воду и сует голову под струю. Нифига это не помогает, но вроде как умылся. Снова на себя смотреть ему совершенно не хочется — он относительно выбрит только потому, что это каждое утро говорило Уилсону «все в порядке», он в приличных брюках и свежей рубашке только потому, что это тоже замечал Уилсон, а вот на голове у него кошмарный кошмар, не стриженный все эти три с половиной месяца, и какие-то дикие завитушки (надо же, у меня вьются волосы, какое открытие впервые за пятьдесят лет, меня могли бы считать лааапой) постоянно лезут ему в глаза. В любом случае, картина нерадостная. В любом случае, лучший вариант из того, что могло бы быть.

Хаус знает, что будет делать дальше. Знал с самого начала, знал уже тогда, когда уезжал с Уилсоном вместе и надолго, но сперва надо совершить кое-какой ритуал. Довести все до конца, систематизировать, разложить на полочки. Где-то пару часов. Еще где-то пару часов одному. И сразу Хаус понимает, да не то что понимает — он знает это, знает так, словно это приказ свыше — что все это время он будет абсолютно чистым. Это его реквием по Уилсону, это все, что он может сделать для Уилсона и себя теперь, ну чем черт не шутит, вдруг Уилсон и правда может знать, чем он занят сейчас. Никаких психотропов, никакого алкоголя, никакого морфия и, что самое поразительное — никакого викодина. Хаус знает, что таким образом устроит себе ад настоящий прежде, чем попадет в ад выдуманный, но он почему-то должен это сделать. Должен это Уилсону. Почему — у него нет ни желания, ни сил разбираться.

Он возвращается в комнату, его шатает, сколько времени он не ел — больше суток точно, да и ел-то только затем, чтобы затолкать что-то в Уилсона, самому ему есть не хотелось совершенно уже давно и он вгрызался в очередной хот-дог, только когда Уилсон начинал вопить о нервной анорексии. Самому умирать от рака и бояться, что у Хауса анорексия, - в этом был весь Уилсон, да что там анорексия — стоило Хаусу чихнуть, и его немедленно заставили бы обмотать горло шарфом и измерить температуру; то ли собственная смерть начинала казаться Уилсону более далекой, когда он переключался на других, то ли просто Уилсон был Уилсоном — но приближение конца не меняло его. Да и умер-то он, должно быть, думая о какой-нибудь забытой всеми пациентке, или своей троюродной тетушке, или...или обо мне, думает Хаус и сразу же отгоняет эти мысли, чувствуя в горле ком таких размеров, что он грозит обернуться еще одной полуторачасовой истерикой. Нет. Пока что слишком много дел. Раз, два, пять, семь, десять, слишком много дел. Слишком много воспоминаний, которые надо оживить перед тем, как забыть все и уйти вслед за Уилсоном.

Странно, но то ли благодаря викодиновой ломке, то ли благодаря гипогликемии, то ли просто память у него такая — Хаус как вчерашние события помнит Уилсона-двадцать-лет-назад, Уилсона с дурацкой удлиненной стрижкой, с кретинскими девчачьими каштановыми локонами, от которых таяли медсестры и Дженни из бухгалтерии, худого, с резко очерченными скулами, - и теми же самыми добрыми темными глазами. Он просто с ними родился, он не умел злиться дольше пятнадцати минут, он мог говорить, что не простит Хауса никогда, но сам Уилсон был — абсолютное прощение. Этакая Флоренс Найтингейл в мужском обличье. Вот еще одно доказательство, что никакого Бога нет, думает Хаус — разве уничтожил бы Бог воистину святое свое творение, да не просто уничтожил — разве провел бы он Уилсона через всю эту череду боли, униженной беспомощности, слез и страха; и разве допустил бы Бог, существуй он взаправду, то, что Хаус остался один? Да. Да, опять он за свое, опять четыре месяца уилсоновских адовых мук меркнут перед его собственным новообретенным одиночеством; уж так он задуман, ничего не сделаешь.

Хаус тяжело вздыхает и закрывает глаза. Вот так же он закрывал глаза и старался думать о людях с непонятными диагнозами в изоляторах Принстон-Плэйнсборо, когда слабеющий Уилсон заводил свою песню про то, как благодарен ему, как молится за него ( за него!), как спасибо, спасибо, спасибо, Хаус, спасибо...Это было так же глупо, как и невыносимо, и если прежде Хаус мог оборвать уилсоновские причитания какой-нибудь грубостью, то сейчас он не имел прав даже на это, и оставалось только улетать мысленно куда-то очень далеко и пропускать все мимо ушей. Уже где-то совсем на финальной прямой Хаус нашел выход — когда Уилсон не мог спать, когда у него начинались боли невовремя, когда нужно было возиться с ним в то время, как самому хотелось пойти и разбить голову обо что-нибудь очень крепкое и очень железное — Хаус просто садился на кровать позади Уилсона и обнимал его за плечи, заменяя собой подушку; подушке не приходится постоянно держать лицо, и Хаус готов был работать ею до скончания века. Готов был поддакивать, не вникая в горячечный бред Уилсона, убирать намокающие волосы у него со лба, рассказывать ему какие-то смешные или наоборот, жуткие случаи из своей практики (правда, рассказам пришел конец, когда однажды Уилсон — а тогда все было еще очень хорошо, они просто сидели за столом друг напротив друга в какой-то солнечный полдень — не расплакался на середине его рассказа, уронив голову в скрещенные руки). Хаус добрых полчаса выпытывал у него, в чем дело, пока тот не сказал бессильно — «Я не понимаю. Я не помню половину терминов из тех, которые ты произносишь. Я двадцать шесть лет проработал врачом и не понимаю, о чем ты говоришь, это конец». Это был единственный раз, когда Хаус не нашел, что возразить, и единственный из дней, что они провели порознь — Хаус ушел в бар внизу и напился до положения риз, а Уилсон до ночи пролежал ничком на кровати, разговаривая сквозь слезы со своими многочисленными воображаемыми призраками, включая бывших жен, подружек, бога — Хаус никогда не проверял до конца этот его список. Это была единственная грубая ошибка Хауса, который должен был знать, что мозги Уилсона перестанут быть мозгами Уилсона ровно так же, как и все его остальное тело — и вот тут он Уилсона, конечно, подставил, за что не переставал себя винить даже сейчас, когда никакого Уилсона-то, грубо говоря, больше не было. А во всем остальном ему не в чем было себя упрекнуть, он был самой бережной, аккуратной и терпеливой сиделкой в мире — Хаус и сам не знал, из каких его глубин выплескивались такие резервы нежности, но все то, что Уилсон, наверное, принимал за простое исполнение долга, ни разу не было ему в тягость. Уилсон дышал, Уилсон мог его слушать, Уилсон мог ему отвечать, и это было величайшей наградой в мире. Хаус и не знал, что возможно подобное счастье, но оказалось, что оно бывает — такое простое и нелепое.

...Все. Все, надо действовать. Хаус берет со столика часы Уилсона и спускается вниз, за зданием разбит небольшой садик, но в его дальнем уголке есть места, где землю никогда не перекапывают, она тут ненужная и ничья, и это великолепно. Где-то на полпути, между пониманием того, что он собирается сделать и физической ломкой, Хауса снова накрывает и в этот раз он не может справиться с собой, и плачет, прислонившись спиной к дереву. Какой океан слез был пролит за последние месяцы Уилсоном, а ему было не до того, потому что он успокаивал Уилсона или хотя бы пытался успокоить, - и вот теперь, видимо, пришла его пора. Хаусу, если честно, глубоко наплевать, он принимает все, как какие-то естественные отправления организма. Ему глубоко противны эти детские всхлипывания, но, наверное, Уилсону бы понравилось — в том смысле, что Уилсон считал такие вещи правильными. А он просто пережидает, пока колодец внутри него просохнет на какое-то время, и идет дальше. В тот самый дальний уголок сада.

Дойдя, Хаус опускается на колени, разгребает опавшие листья, копает в земле ямку — своими резаными руками, опа-па, вот и столбняк машет приветственными флагами — кладет в эту крошечную могилку часы, снятые с руки Уилсона, потом расстегивает свои собственные и опускает следом. И выравнивает землю. Все. Теперь никто этого не заметит, никто не догадается, а они будут тикать там рядом. Очень долго. Может быть, даже в такт.

Хаус встает и смотрит на дело своих рук с абсолютным ощущением человека, который смотрит на настоящую свежезакопанную могилу. Почему-то именно так для него оказывается похоронен Уилсон. Он не верит в идиотские ритуалы, он не верит в загробные миры, он сделал это, повинуясь каким-то древним инстинктам, поднявшим вой у него внутри. Его шатает от голода, нога болит ужасно, более, чем ужасно, но что-то крошечное у него в сердце сейчас болит в тысячу раз сильнее и перекрывает физическую боль. Итак, Уилсон мертв и похоронен, свой долг он исполнил, вот он, конец дороги в Диснейлэнд. Пора завершить всю эту ерунду.

- Я тебя ужасно люблю, - тихо говорит Хаус, все еще глядя на крошечный холмик, чувствуя, как слезы катятся по его небритой физиономии и обжигают кожу. - И ты это, прости, если вдруг там правда что-то есть, а мы не окажемся рядом.

И уходит. Разворачивается и уходит в номер наверх. Почти не хромая, мало ли, кто может смотреть на него сверху сейчас. Он понимает, что по логике никто, но перестраховка никогда не помешает.

В номере он оставляет незапертой дверь — препарат действует за пару секунд, неважно, если даже через пять минут кто-то решит вломиться и посмотреть, чем это он тут занимается. Хаус привычно перетягивает себе руку жгутом, набирает шприц, закрывает глаза и представляет себе два мотоцикла, лицо Уилсона, зеленые кроны деревьев и долгую дорогу впереди.

И улыбается.

Пещера

karima — Tue, 11 Nov 2014 20:26:22 GMT

Название: Пещера
Автор: Карима Криольская
Статус: закончен
Бета: нет, но была бы рада:)
Прошло четыре месяца после их отъезда из Принстона...

Опять не спишь, Уилсон?
- Да, всё болит, добавь обезболивающих.
- Больше нельзя, ты знаешь.
- Это не выносимо, Хаус
-Понимаю, давай отнесу тебя в воду, будет легче
- На пару часов? Ты издеваешься? А потом опять все будет гореть
- Ты вымотался, сможешь заснуть – а потом добавлю морфина
- Не уходи, слышишь, подожди Хаус, пожалуйста
- Я сейчас, воду пущу в ванну, и вернусь, не волнуйся
Теплая вода приносит облегчение, Уилсон начинает проваливаться в сон. Теперь остается только следить чтобы не захлебнулся. Как же в сон клонит. Уже трое суток не спал…
-Сколько я спал?
- Пять часов, как себя чувствуешь?
- немного легче, а ты спал?
-Да, не волнуйся за меня, Уилсон
- Ты врёшь?
- Все врут
-В голове всё плывет
- ложись, ты слаб
-Хаус, мне не долго осталось…
-Я буду с тобой до конца, успокойся
- Скорей бы уже…
- Всему своё время, сказал Хаус, и помог другу укрыться одеялом
- Скажи, ты не жалеешь ни о чем?
-Например?
- Ну, что поехал, сейчас приходиться возиться со мной, что не позволил мне самоубийство
Хаус посмотрел на него с жалостью и сказал «ты с ума сошел, Уилсон»
- Почему?
- Ты идиот, Уилсон,
-Хаус?
-Что?
- Я хочу тебя попросить об услуге
- Все что в моих силах, усмехнулся Хаус
- Знаю, тебе, наверное, это не понравится…
- То, что мне не нравится, я всё равно не могу изменить.
- Поехали в ту пещеру, о которой ты мне рассказывал
- Тебе осталось жить в лучшем случае недели две, там нет возможности даже постелить не на земле, а земля очень холодная, ты там и пары дней не проживешь. Здесь хоть не холодно, и кровать удобная. И аппаратура есть если что…
- два дня, две недели какая уже разница. А аппаратура зачем? Чтобы продлить мучения?
- хорошо, возьму тебе побольше обезболивающих, утром поедем.
-А почему не сейчас?
-Сейчас 7 вечера мы не успеем туда до заката солнца
-Я хочу сейчас. Пожалуйста…
- Спи сейчас, а завтра пораньше выедем, раз тебе так не терпится, мне надо кое-кому позвонить
-Ты что делаешь? Зачем этот укол
- Не бойся, это просто снотворное
Уилсон мгновенно уснул, Хаус стал собирать вещи, обнаружив что обезболивающих нет поехал к своему старому пациенту который торговал нелегально лекарствами и набрал 3х месячный запас. Когда вернулся домой, Уилсон безмятежно спал, ему стало жалко его будить. Хаус отнес вещи в машину, прихватил любимый виски, усадил друга в кресло и довез до машины. Просыпайся, мне трудно тебя закинуть в машину, как можно спокойнее произнес Хаус.
- Эй а мы куда? Пробубнил Уилсон
-Надо проветриться – Съязвил Хаус
-Только не в больницу, прошу тебя, лучше завези в лес и оставь одного, но только не туда…
- Ты горишь, поэтому и бредишь, надо сбить
температуру
Хаус быстро достал шприц, сделал укол. Потом еще один, потом переложил его на сиденье, затем поинтересовался удобно ли ему.
Но Уилсона ничего уже ничего не волновало, он отрубился как только оказался в пассажирском кресле. Хаус бережно укутал его теплым одеялом, еще раз проверил всё ли взял. Дорога была долгой и мучительной для самого Хауса, Уилсон спит только из-за лекарств, да и сном это нельзя назвать, скорее лежит без сознания, если повезёт так и умрёт не приходя в себя. А что ему остается делать: только исполнять его последние желания, держать за руку, быть рядом до конца, и врать что всё нормально и пытаться хоть как то отвлечь его от боли и страха смерти…
Спустя сутки они добрались до ущелья, Хаус оставил друга в машине, а сам отнес вещи в небольшую пещеру, затем отвез туда друга, и начал обустраивать скромный быт. Это было довольно уютное место, даже была небольшая ниша в стене, там Хаус и постелил Уилсону.
-Хаус, позвал его Уилсон, - я пить хочу
- сейчас, потерпи немного,
- Где мы?
- В пещере, ты просил тебя сюда отвезти, не помнишь? Ответил Хаус, поднося чашку с горячим отваром к губам Уилсона.
Всё как будто было во сне- сказал Уилсон отпивая из чашки.
- Ты жалеешь, что приехал сюда?
-Что? Не, нет не жалею, слушай а что ты мне дал пить? Так вкусно…
- Ежевика, здесь её всегда много.
-Теперь понимаю почему тебе здесь нравится…
-И почему же?
- Здесь очень спокойно
- Снаружи солнце, хочешь погреться?
- Ага
- Поехали,
Хаус помог другу надеть куртку и перебраться в кресло и вывез коляску на небольшую полянку невдалеке от входа. Там они просидели до позднего вечера, болтали обо всём на свете, Уилсон даже забыл, что не может вставать, и чуть не упал когда решил нарвать ягод, Хаус вовремя среагировал и поймал его.
-Да, сказал Хаус, с такой грацией тебе танцором точно не стать, сиди уже, сейчас принесу
-Не надо
-Что случилось?
-Это всё бесполезно и не имеет смысла
-Ты только что был счастлив, почему ты не хочешь радоваться тому чему еще можешь?
- Чему радоваться? Тому что не могу встать, тому что мне меняют пеленки, а может тому что обкалывают морфином до беспамятства чтоб я хотя бы не осознавал всего этого болевого кошмара.
- Я, проговорил вполголоса Хаус, хочу тебе помочь, но я не могу уже ни чего сделать, все что в моих силах это ухаживать за тобой, прими это как дань нашей дружбе, ты меня не бросал-за мной должок. Скоро и этого не смогу делать для тебя…
Уилсон, эй ты меня слышишь? Хаус пытался привести в чувства потерявшего сознание друга. Неужели это конец? Не умирай, пожалуйста, не сегодня, прошу тебя. Он сам не помнил, как спешил в пещеру проклиная себя за то что за разговорами не увидел что Уилсону становится хуже. Быстро уложив его на кровать, Хаус принимается колоть ему лекарства: это болеутоляющее раз, жаропонижающее два, понизить давление три…
Вдруг раздается жуткий нарастающий гул, через минуту в пещеру влетает огромное количество снега льда и камней видно сошла лавина…
Но Хаус этого уже не знает он лежит без сознания рядом с Уилсоном. Придя в себя через несколько минут, он не может понять, что случилось. Найдя в кармане фонарик и осветив пространство вокруг себя Хаус с ужасом осознает, что они в западне. Уилсон лежит без сознания, рядом с его головой оказался огромный камень. Хаусу с трудом удается освободить голову друга, кости вроде целы, просто ссадины, везунчик. Но удар был очень сильный, зрачки не реагируют на свет, пульс слабый, он скорее всего уже не очнётся… взяв горсть снега, он прикладывает его к синяку на лбу Уилсона. Бедняга, думает он, даже умереть спокойно не выходит. Здесь мало места часов на 5-7 хватит воздуха. Значит, скоро они умрут, ну что ж может так и лучше рядом с другом, только бы Уилсон не проснулся, только бы не узнал, что ближайшие часы будет кошмар, который покажется вечностью, а потом конец, только пустота и отчаянье что ни чего уже не изменить. И смерть…
В принципе здесь за матрасом был спрятан морфин, может еще что-то сталось, надо же и шприц есть, правда только один и использованный, хотя какая теперь разница, всё равно недолго осталось, вколоть себе для остановки дыхания? А вдруг он всё таки очнётся, он будет совсем один, ему ни кто не поможет, нет это слишком, он не заслуживает такого. Ему? Нет, не могу… Ладно будь что будет, он взял салфетку и протер другу лицо, надо же царапин почти нет, только на макушке кровит довольно сильно, но череп вроде цел, надо убрать грязь из раны, насколько это возможно. Держись, Джеймс, держись и спи покрепче, еле слышно шепчет Хаус. Кровь не останавливается. Что же делать, судорожно размышляет Хаус, вдруг замечает что Уилсон шевелится
- Пить, с трудом прошептал он
Хаус поднес к его губам немного виски, и сказал «воды нет, извини»
-Что произошло?
-Ничего страшного, ты потерял сознание, но уже всё позади
-Ты врешь, почему тут так темно и душно
-Темно потому что, потому замялся Хаус
-Зажги фонарь!
- Не могу
-Почему?
-Батарейки сели
-А спички?
-Отсырели
- Ты обещал всегда говорить мне правду когда мы уезжали
-Ладно, согласился Хаус
То, что увидел Уилсон ужаснуло, они были заперты глыбами льда и огромными валунами в маленькой расщелине где едва можно было привстать…
-Хаус, заплакал Уилсон, мы обречены…
-Да, ответил Хаус и взял его за руку
Уилсон замолчал…
- Голова раскалывается,
-У тебя она разбита, кровь сочится, я не могу остановить её…
-Кровотечение не слишком сильное и череп не проломлен иначе я бы был без сознания, что было бы гораздо лучше…
- Я не думал что ты уже очнешься, удар был очень сильный, и камень который прижал тебя слишком тяжелый…
-у тебя есть обезболивающие?
- держи, сунул четыре таблетки Уилсону в рот, - постарайся проглотить, будет легче
-Твой викодин? А как же ты?
- У меня еще есть, мне хватит.
-Хаус?
-Чего?
-Прости меня...
-Ну вот началось
-Я серьезно
-За прощеньем не ко мне
-Я виноват перед тобой
-все люди в чем то перед кем то виноваты
-я перед тобой особенно, я называл себя твоим другом...
Ты и есть мой друг
-Не перебивай, пожалуйста, я всегда считал что я тебе нужен...
-Ты нужен мне
-Нет, это ты нужен мне, я всегда считал что сильнее тебя, я... я столько раз пытался тебя изменить, ты всегда считал что за всеми попытками отучить тебя от викодина стояла Кадди... это не так
-Уилсон, я все знаю, успокойся уже
-Я идиот, я всегда считал себя лучше тебя, думал что ты просто эгоист поэтому у тебя ни кого нет, но сейчас я остался один, у меня никого нет, я захлебываюсь кровью а со мной только ты...
-Люди умирают в одиночестве, Уилсон, это правда
-Почему ты не злишься на меня?
-Это что-ни-будь изменит? Ты принимал решения, и действовал в соответствии с ними
-Ты меня презираешь?
-Почему
- Ты меня даже идиотом не назвал
-Ну если тебе будет легче, Ты идиот
-Прости меня
-Успокойся, сказал Хаус, - я знаю все твои заговоры и глупости, я знаю что ты всегда пытался мне помочь, ты думал что изменив меня ты сделаешь мне лучше, но люди не меняются, Уилсон, мне нечего тебе прощать.

-Хаус! а ты когда ни-будь совершал эвтаназию?
-"Да" ответил он и опустил голову
-Расскажи пожалуйста
-Там не чего рассказывать.
-Ну пожалуйста
- Ладно, был один пациент, мы долго искали диагноз, было много сопутствующих заболеваний, выяснили чем он болен, уже ни чего нельзя было сделать. Он долго мучился...
Однажды я прятался сам знаешь от кого, в палате, Когда я зашел туда я решил что он спит, на дозаторе была указана огромная доза морфина, но он был в сознании, я попытался ретироваться но не успел, он вцепился мне в ногу, и мне пришлось остаться, он многое начал мне рассказывать, а потом спросил сколько еще морфина ему можно, я ему ответил что он на максимальной дозе. Тогда он попросил сделать эвтаназию
-И ты?
-Да...
-Он сильно мучился когда умирал?
-Не думаю, я ему добавил морфия и он уснул....
-Наверное, мне следует извиниться за то что я настоял на этой поездке
-Ты то тут причем?
-Я идиот, я не должен был...
-успокойся, ты ни в чем не виноват
-Хаус, я не хочу умирать...
-Знаю, ни кто не хочет, но это всегда происходит, вне нашего желания
-Хаус, ты будешь злиться?
-Что тебе опять?
-Я спрятал в подушку морфин, и еще кое что, там достаточно много если захочешь, этого хватит нам обоим, ну ты понял…
-Договорились, но когда ты успел это?
-давно, еще симптомов не было, думал когда появятся использую…
-Когда бы успел?
- Да, ты был строгим нянькой, ни на минуту меня не оставлял…
- я догадывался что попытаешься это сделать, поэтому не отходил от тебя, я не знал что ты что то спрятал.
-Ты злишься на меня?
-Нет
- А ты бы смог сделать мне этот укол
-Думал что нет…
-А сейчас?
-Если попросишь…
-Я замерз
-"Конечно, держи", - Хаус снял себя куртку и укрыл его, -"ты потерял много крови"
-Здесь очень душно, не обращая внимания на Хауса, пробормотал Уилсон
-Ни чем не могу помочь, грустно вздохнул Хаус и взял друга за руку.
- Я думаю сейчас самое время, пожалуйста…
-Хорошо,
Хаус дотянулся до подушки, вытащил ампулы, набрал шприц, легким движением ввёл иглу, нажал и впустил смертельную жидкость другу в вены. Уилсон прижался к Хаусу, сжал его руку, и Хаус почувствовал, как тот плачет и слабеет.
-Прощай Хаус, прошептал Уилсон
-Сладких снов, тебе…
Он его прижал к себе и не отпускал до конца, он не чувствовал как у него болит нога, на которой лежит Уилсон, потому что у него болело всё. Боль стала единственным ощущением. На всякий случай проверил пульс, он не прощупывался, дыхание остановилось минут пять назад, значит всё…уложив его на матрас, Хаус устроился к нему поближе и вколол себе остаток морфина. Все начало расплываться…

Карандаши опасны***

Korvinna — Fri, 20 Sep 2013 15:05:33 GMT

Название: Карандаши опасны (Pencils are dangerous)
Автор: Alex51324
Cеттинг: Контракт-версия
Разрешение на перевод: запрошено.
Перевод: Korvinna
---------------------------------------------------------------------------------------------

Краткое предисловие:

Эта история ответвилась от небезызвестного «Контракта», который вверг Хауса на несколько лет во власть садистов-тюремщиков. Автора «Контракта» закономерно упрекают за страсть к бесцельному мучительству. Хотя надо признать, цель заставить читателя содрогнуться он выполняет. Особенно, когда прибегает к простым, казалось бы, словам. «Они отобрали у него трость и заставили ходить»(с) Это действительно жутко.
У «Контракта» были последователи, подхватившие заданную ситуацию.
Кто-то из них – увы, не помню конкретно – написал виньетку, в которой тюремщики выкололи Хаусу глаза и проткнули барабанные перепонки. (выдохнув) Ну вот, самое страшное я сказала, дальше будет легче.
Ни художественных, ни даже содрогательнопродуцирующих достоинств та виньетка не имела, но она дала толчок для «Pencils are dangerous», для истории, которая мне нравится.
Используя те же самые исходные данные, что «Контракт», фанфик «Pencils are dangerous» сфокусирован на другом.
Мне кажется, это история о возвращении к себе.
Насколько я права, судить читателям.

1.

Первый визит психотерапевта к Хаусу успехом не увенчался. Разбудив его и – в меру возможного – представив их друг другу, то есть: положив руку гостьи Хаусу на плечо, Уилсон и Кларенс ретировались на кухню, обеспечивая приватность встречи. Как быстро обнаружилось, не стоило утруждаться. Минуты не прошло, как Хаус вырвался из надувного бассейна, служившего ему манежем, разбросав подушки и одеяла, и спасся бегством.
Уилсон вернулся в гостиную:
- Что случилось?
- Не знаю, - ответила она, явно ошарашенная. – Я хотела приложить его пальцы к моим губам, чтобы он почувствовал, как я говорю, но, только я дотронулась до его руки, он вырвался.
Уилсон потер шею.
- Хотите привести его обратно или мне пойти за ним?
- Не знаю.
Жизнь Хауса включала в себя его комнату, бассейн-манеж, Уилсона и Кларенса.
Кларенса он принял сразу, что не давало Уилсону никаких подсказок, как убедить Хауса подпустить к себе кого-то еще.
- Давайте подождем. Может, ему станет любопытно, и он вернется. – Уилсон сам не верил своим словам. Прежнего Хауса влекло любопытство, но это было прежде. Остаток времени, отведенного на занятие с психотерапевтом, они провели, обсуждая способы коммуникации с Хаусом, а сам пациент спрятался в спальне. Уилсон утешал себя тем, что это нельзя было считать полным поражением: у Элизабет нашлись хорошие идеи. Они договорились, что Уилсон должен опробовать некоторые из них. Может быть, на следующей неделе. Тогда Хаус будет знать, кто такая Элизабет и зачем пришла.
Разумеется, всё могло не сработать. В прежние времена Хаус тоже с криком убежал бы – вернее, ухромал бы, рассыпая саркастические замечания – от перспективы беседовать с психотерапевтом.

По истечении часа Уилсон вошел в комнату к Хаусу. Хаус занимал главную спальню. Сопровождать его в прилегающую ванную комнату было намного легче, чем вести через весь коридор: дело кончилось бы тем, что, ударившись об угол, он рванулся бы в сторону, ввалился бы в кладовку для белья, стараясь свернуться клубком и забиться под нижнюю полку. Мыть, брить и одевать Хауса по утрам было достаточно трудно без необходимости еще и выковыривать его из укрытия.
В спальне Хауса была двуспальная водяная кровать, но он редко пользовался ею. Даже если Уилсон укладывал его и оставался рядом, пока Хаус не уснет, наутро он обнаруживал Хауса свернувшимся в углу комнаты: колени прижаты к груди, руки обхватывают голову. В конце концов Уилсон положил надувной матрас и одеяла в любимом хаусовском углу. Там Хаус сейчас и был. Свернулся клубком на своем лежбище лицом к стене.
Уилсон старался входить тяжелым шагом, надеясь, что вибрация пола предупредит Хауса. Уилсон опустился на колени у надувного матраса и положил руку Хаусу на плечо.
Хаус дернулся, словно его ударило током. Уилсон ждал. Это случалось часто, и он знал, что больше ничего сделать нельзя, только выждать. Хаус вздохнул, слегка развернулся и провел рукой – покалеченной и покореженной как связка морковок, выросших в каменистой почве, - по руке Уилсона, пальцы уцепились за манжету.
- Можешь сесть? – спросил Уилсон, хотя знал, что Хаус не услышит. Он обхватил Хауса, помогая сесть и прислониться к стене, потом сел рядом и положил то, что принес с собой: пекарский противень и пакет с магнитными буквами, ему на колени.
Он набрал первое послание к Хаусу. Первое, что сказал ему, первое, что способен был сказать после тех пяти лет.
ПРИВЕТ ХАУС ЭТО УИЛСОН. Всё, что он способен был выдавить. Написав, он положил пальцы Хауса на начало фразы. Несколько секунд рука Хауса просто вяло лежала. Потом он, кажется, догадался и осторожно ощупал каждую букву. Добравшись до конца, он провел рукой по чистому пространству, как бы говоря: это всё?
Затем, трясущимися руками, он убрал буквы, составляющие ХАУС и ЭТО, и сдвинул вместе ПРИВЕТ УИЛСОН.
Да, это не было сообщением-которое-потрясло-мир, но, по крайней мере, Хаус понял.
Приободрившись, Уилсон выложил следующее сообщение: ТЫ В БЕЗОПАСНОСТИ ОБЕЩАЮ.
Хаус перечитал сообщение несколько раз, потом начал рыться в кучке оставшихся букв.
Очень медленно он выложил свой ответ: ПОЧЕМУ.
Уилсон задумался. Возможных ответов было много. Для некоторых из них могло потребоваться больше букв, чем принесла Элизабет (всего один набор, с дополнительными для наиболее употребляемых букв).
Наконец он написал: ТОМПСОН МЕРТВ.
Хаус ощупал буквы и написал: ТЫ УВЕРЕН.
Уилсон ответил: ДА.
Хаус «читал» пальцами, но не пытался отвечать. Уилсон смахнул прежние сообщения и написал: ОБВИНЕНИЕ СНЯТО.
Хаус тяжело сглотнул. ЗНАЕШЬ ЧТО ОН СДЕЛАЛ.
ДА.
Хаус медленно вернулся в свою зародышевую позицию. Он явно не хотел продолжать «разговор». Когда Уилсон попытался взять его за руку, Хаус отпихнул его и плотно обхватил себя руками.

Он не знал, что думать. Он не мог отогнать мысль, что это правда, что всё закончилось. Скорее всего, неправда. К тому времени, как он покинул Одиночное Заключение, он давно перестал волноваться о том, что с ним происходит. Боль была – боль не кончается, это он выучил – но и только. Он был машиной для производства боли. Невозможно напугать или унизить машину. Но после такого трюка – дав ему надежду, заставив думать, что всё позади – они смогут мучить его снова.
Зацепкой могло быть то, что это Уилсон. Уилсон не станет помогать причинять ему вред. Но вдруг Томпсон поступил с ним так же, как с Хаусом. Может быть, есть список подружек или бывших жен, или раковых детишек, которые начнут умирать друг за другом, если Уилсон откажется помогать Томпсону.
Если бы он мог видеть Уилсона или слышать его, Уилсон ничего не смог бы скрыть. Но даже Уилсон способен лгать с помощью магнитных букв.
Или Уилсон правда не знает. Томпсон мог подделать свою смерть, мог подстроить что-то, чтобы убедить всех, что Хаус теперь свободный человек. Может быть, когда томпсоновские амбалы вернутся, с полицейскими значками и ордером на арест, Уилсон искренне удивится.
Уилсон, возможно, удивится. Хаус – нет.

На следующее утро Кларенс пришел, когда Уилсон одевался на работу. Он чувствовал себя слегка виноватым из-за этого, но после пары первых недель стало понятно, что нет смысла проводить круглые сутки дома с Хаусом в его нынешнем состоянии только ради самого факта присутствия. Он был не только слепым и глухим, но и спал более двадцати часов в сутки. Он всё еще восстанавливался, медленно, от пневмонии, кишечных паразитов, множественных переломов и повреждений мягких тканей на разных стадиях заживления, что забирало все его силы. Поэтому Уилсон вышел на работу, чуть больше, чем на полдня, шесть часов в день четыре дня в неделю. В эти дни приходил Кларенс.
После ухода Уилсона он поднимал Хауса, давал завтрак, мыл, брил и одевал его. Эти процедуры выматывали Хауса достаточно, чтобы он засыпал до ланча. После ланча Кларенс помогал ему с упражнениями лечебной физкультуры или, погрузив в инвалидное кресло, вывозил на прогулку. Потом он задремывал снова, до ужина.
Кларенс вошел, у него был ключ, и позвал:
- Как он сегодня, доктор?
- Ночь прошла вполне хорошо, - ответил Уилсон, выглянув из комнаты. «Вполне хорошо» означало «не кричал». – Я попробовал магнитные буквы.
- Да? – ответил Кларенс, насторожившись.
- Сработало.
Кларенс расплылся в улыбке: «Черт!»
- Мы недолго разговаривали. Кажется, это отняло у него много сил, - Уилсон приоткрыл дверь спальни Хауса и заглянул.
Хаус спал на надувном матрасе, свернувшись клубком. Уилсон поправил подушки и одеяло, чтобы Хаус чувствовал себя в безопасности. Он собирался выйти, когда взглянул на противень. Хаус оставил сообщение: КУПИ ЕЩЕ БУКВ.
Уилсон слегка улыбнулся. Хаус должно быть проснулся ночью и решил написать. Распоряжение. Так… по-хаусовски.
Опустившись на пол, он заметил, что Хаус разложил оставшиеся буквы на кучки по алфавиту. Это имело смысл, так ему проще будет находить нужные. Уилсон выложил ответ: ПРИНЕСУ СЕГОДНЯ. БУДУ К УЖИНУ. У.
- Убедись, что Хаус прочтет, когда проснется, - сказал Уилсон Кларенсу, топтавшемуся в дверях. – Ну, ребята, я вас покидаю.
- Я позабочусь о нем, - ответил Кларенс, как отвечал почти каждое утро.
Уилсон ушел на работу.

Он проснулся от того, что кто-то потирал ему спину. Это был не Уилсон, а тот, другой. Вероятно, медбрат или социальная служба. Кто-то, кого Уилсон нанял заботиться о нем. Как только он проснулся, руки оставили спину и обхватили его, поднимая на ноги ( ну, более или менее) и направляя в ванную комнату. На самом деле ТотДругой практически нес его. Ноги Хауса были слишком покалечены для ходьбы, а руки – чтобы держать трость. Но он держался вертикально, большое достижение в сравнении с состоянием, когда тебя волокут как мешок.
ТотДругой усадил его на унитаз и помог спустить штаны. Он добирался до туалета самостоятельно пару раз, но (даже после того, как он запомнил, где это и как расположено относительно его постели) такая вылазка оставалась почти невозможным подвигом. В первый раз, когда он отправился сюда сам, кончилось тем, что он свернулся на полу и ждал, когда Уилсон заберет его обратно в постель.
Когда он помочился, ТотДругой вернул его в постель, помог сесть, привалившись к стене, и ушел. Ненадолго, Хаус уже знал, а пока не вернется с едой.
Хаус не знал, как давно он здесь. Он всё время спал и сбился, подсчитывая приемы пищи. Больше недели и меньше года, примерно так. «Здесь» было, вероятно, квартирой. Здесь были ковры под ногами и стены не из голого бетона. Между «Здесь» и Одиночным Заключением было еще одно место. Там он лежал плашмя на спине, привязанный к койке. К нему подходили только, чтобы сменить катетер или воткнуть иголку в руку. Сколько он пробыл там, он тоже не знал.
ТотДругой вернулся, коснулся его плеча, давая знать о своем присутсвии, и поставил Хаусу на колени поднос. Хаус ощупал содержимое подноса. Чашка с чем-то, тарелка с большой венской вафлей и мисочка с – он осторожно потрогал – виноградинами. Он не любил виноградины, вечно они выскальзывали из пальцев и раскатывались по постели.
Он начал с напитка. Большая пластиковая чашка с ручкой, наполненная только наполовину, чтобы ему труднее было расплескать содержимое дрожащими руками. Он отпил. Апельсиновый сок. Кофе ни разу не было. Может, Уилсон боялся, что он ошпарится.
Затем – вафля. Он подцепил ее обеими руками и откусил. Со столовыми приборами он не управился бы. Уилсон и ТотДругой давали ему то, что можно есть руками. Хорошая вафля. Поджаристая и масляная. Не полуфабрикат от «Eggo». Наверное, Уилсон сам приготовил и заморозил впрок. Без сиропа, в котором он ужасно перепачкался бы, но с сахарной пудрой. Он съел примерно половину вафли и пару виноградин, прежде чем силы иссякли, раздражение накопилось, и он сдался, позволив, чтобы ТотДругой кормил его.
Только после душа он вспомнил о сообщении, оставленном для Уилсона. Он пошарил вокруг постели в поисках противня, и ТотДругой подвинул его к нему.
Силы были на исходе, но он хотел знать, что сказал Уилсон. Он осторожно ощупал буквы. Медленно шло, он часто сбивался, руки сводило судорогой, и приходилось начинать сначала. Но, в конце концов, он разобрался. Приятно знать, что Джимми по-прежнему готов выполнять его запросы. БУДУ К УЖИНУ. Сейчас был завтрак (вафля тому доказательством). Ужин – это еще еда, упражнения и два раза вздремнуть. Слишком долго, чтобы купить магнитные буквы. Должно быть, Уилсон ушел на работу. Он ощутил гордость за себя, за то, что догадался. Это происходило во внешнем мире, а он про это знал.

После работы Уилсон заскочил в универмаг товаров по сниженным ценам и купил все наборы магнитных букв, какие были, а также набор магнитных цифр, знаков пунктуации и еще два противня. Может быть, когда Хаус проснется, у них получится долгий разговор.
Когда он пришел домой, Кларенс прибирался на кухне. Уилсон несколько раз говорил ему, что он не обязан этим заниматься, что, когда Хаус спит, он может почитать или посмотреть ТВ. Но Кларенс сказал, что не привык рассиживаться на работе.
- Как он? – спросил Уилсон.
- Хорошо. Съел почти всю вафлю и поджаренный сэндвич с сыром, а потом у нас была прогулка.
- Он говорил с тобой?
- Нет. Но ваше сообщение он прочел.
- Прекрасно.
Может быть, Хаус был не в настроении общаться, а может, не хотел разговаривать с чужим.
- Как давно он спит?
- Примерно с двух часов. Ланч и лекарства были в половине первого.
Было около четырех. Значит, он даст Хаусу поспать еще пару часов, а потом разбудит ужинать и принять лекарства.
- Хорошо, спасибо, что заботишься о нем.
- За это я получаю щедрую плату, - ответил Кларенс жизнерадостно. – Увидимся завтра.
После его ухода Уилсон задумался об ужине. Он мог бы приготовить что-нибудь требующее времени: жареного цыпленка или тушеное рагу, но решил подождать. Когда Хаус проснется, то сможет сказать, что он хотел бы съесть. Наверное, ему уже надоело, что всё решают за него.
Были намного более важные вопросы, ожидающие решения. Хаус нуждался в нескольких операциях, как только поправится достаточно, чтобы перенести наркоз, и наверняка имел собственное мнение, что следует сделать в первую очередь.
Кроме того, штат Нью-Джерси и наследники Томпсона предлагали выплату компенсации. Уилсон мог согласиться или отклонить предложение. Он и Хаус оба имели взаимные права медицинского и юридического представительства. Но Уилсон уклонялся, отделываясь обтекаемыми ответами, надеясь, что Хаус скоро будет в состоянии высказать свои желания.
Но начнут они с вопроса об ужине, а потом перейдут к остальному.
Как оказалось, Хаус проснулся раньше, чем рассчитывал Уилсон. Не прошло часа, как послышалась возня, а потом сдавленный крик.
Уилсон поспешил в спальню. «Всё в порядке, Хаус, - повторял он, хотя знал, что Хаус его не слышит. – Это я. Всё хорошо.» Он сел на матрас рядом с Хаусом и погладил его по спине.
Хаус затих. Он перевернулся на спину, позволил Уилсону утереть ему лицо, с помощью Уилсона сел и вытянул вперед руки. Догадавшись, чего он хочет, Уилсон подал противень с буквами и выложил новые буквы в пределах досягаемости.
Хаус написал: ТИМПАНОПЛАСТИКА?
Тимпанопластика, восстановление поврежденных барабанных перепонок, шла первой в уилсоновском списке необходимых операций. Неудивительно, что Хаус хочет говорить о ней, а не об ужине.
Он выложил: ДА, НА ПРАВОМ УХЕ.
Хаус провел неделю в интенсивной терапии после освобождения из тюрьмы, и Уилсон проследил, чтобы он был обследован всеми специалистами. Они установили, что слух потерян из-за повреждения барабанных перепонок по причине внедрения чужеродных предметов в ушные каналы. Поврежденные барабанные перепонки часто зарастают самопроизвольно, но пытку, видимо, повторяли снова и снова, чтобы увериться, что исцеления не случится. Были также повреждены мелкие косточки внутреннего уха. Тем не менее пластиковые протезы могли бы помочь, но это была серьезная операция, длящаяся несколько часов и требующая несколько недель на последующее восстановление. Хаус сейчас был еще слишком слаб для подобного.
Когда Хаус прочел, Уилсон добавил: КОГДА ДОСТАТОЧНО ОКРЕПНЕШЬ.
Хаус быстро ответил: ЛЕВОЕ УХО?
Уилсон почти надеялся, что он не спросит. ИНФЕКЦИЯ ПОВРЕДИЛА НЕРВ. НЕОБРАТИМО.
Хаус прочел и кивнул, словно ожидал такого ответа. Должно быть, он знал об инфекции. По сильной боли.
ГЛАЗА? - спросил он затем.
С этим было еще хуже. Хаус был не просто слеп, его глаза были выковырнуты, а глазницы перенесли тяжелое воспаление.
ВЕРОЯТНО НИЧЕГО НЕ СДЕЛАТЬ, - ответил Уилсон, - ДО ПЕРЕСАДКИ ГЛАЗ ЛЕТ 10-15. БУДЕШЬ ПЕРВЫМ В ОЧЕРЕДИ.
Большинство офтальмологов считали полную пересадку глаз совершенно невозможной, слишком сложно совместить нервы донора и реципиента, много сложнее, чем пересадить роговицу или сетчатку на здоровый глаз. Но Уилсон связался с одной командой в Европе, которая занималась полной трансплантацией. У них уже была крыса, определенно различавшая свет и тьму донорскими глазами. Десять-пятнадцать лет были их самым оптимистичным прогнозом ( при условии что от грызунов они сразу перейдут к людям, пропустив приматов). Кроме того, специалисты Принстон-Плейнсборо не могли с уверенностью сказать, удовлетворяет ли состояние оптических нервов Хауса требованиям европейской команды.
Хаус читал долго. ОК, - выложил он, закончив. – СКОЛЬКО ДО ОПЕРАЦИИ?
Уилсон ответил: НАДО ЗАЛЕЧИТЬ ПНЕВМОНИЮ И НАБРАТЬ 15 ФУНТОВ. МИНИМУМ МЕСЯЦ. РУКАМ И НОГАМ НУЖНА ОРТОПЕДИЧЕСКАЯ ОПЕРАЦИЯ. УХО ПЕРВЫМ?
ДА
ОК, написал Уилсон.
Хаус обмяк, очевидно вымотанный их кратким разговором.
Уилсон добавил еще один вопрос: УЖИН?
Хаус прочел, но только кивнул в ответ, не пользуясь буквами.
ХОЧЕШЬ ЧТО-НИБУДЬ ОСОБЕННОЕ?
Хаус помотал головой, Уилсон сжал его руку в своей и пошел готовить ужин.

(продолжение следует)