Когда общение с Хаусом становилось невыносимым, Кадди возвращалась к воспоминаниям, осознавая, что он был личностью, а не просто куском агрессивной и раздраженной человеческой плоти. Конечно же, факты и детали тех времен ни с кем не обсуждались. Это было тяжело потому, что она сочувствовала Хаусу. Бывало когда она хотела защитить его, доказать другим, что он не всегда был таким злым и холодным.

Кадди знала о его другой стороне, спокойной. Однако, она не могла привести примеров. Может быть совсем не много, что начинались с его холодности или заканчивались его холодностью, что заставляло других утверждать, что он просто притворяется, чтобы не быть уволенным. В настоящем Кадди не видела его спокойствия отдельно от его холодности, эти качества были слишком личными, чтобы их разделять. Во времена учебы в колледже это спокойствие было. Она всегда проигрывала в мыслях те моменты, как если бы знала его, но ни когда, в действительности, не была уверена, что знает его полностью. И потому, она молчала.

Ее соседка уехала на выходные и, теперь, комната была в полном ее распоряжении. Она запаслась едой и забаррикадировалась в комнате. Ей необходимо было побыть наедине с ее, накопившимися эмоциями. Чтобы и дальше делать успехи в учебе, она должна была заставить себя забыть все чувства. Однако, это могло привести к странности и нечувствительности. Два чувства, от которых, она хотела бы вообще избавиться.

Она плакала. Она включила кассету с песнями Тодда Рандгрина, надеясь, что если музыка и не утешит ее, то хотя бы заглушит ее рыдания. Ей было очень больно. Слишком много всего произошло. После смерти бабушки, происходящее стало слишком суровым. Увеличилась нагрузка в учебе и ссора с Хаусом тоже не добавляла радости, и вдобавок ко всему у нее начались месячные. Убийственная смесь.

We can’t play this game anymore
But can we still be friends
(Мы больше не можем играть в эту игру
Но мы можем остаться друзьями)

Звуки лирической мелодии заставили ее, уже почти высохшие слезы, литься с новой силой. Она вытерла их, но это не помогло. Кадди встала, не в силах больше оставаться в кровати. Она прошлась по комнате и посмотрела в окно на черное ночное небо.

Things just can’t go on like before
But can we still be friends

(Все уже не может быть как раньше
Но мы можем остаться друзьями)

Она подошла к магнитофону и нажала на кнопку остановки. Ей, вдруг, стало все равно, что люди могут услышать ее плач, она просто больше не могла слушать эту песню.
В дверь постучали. Она похолодела и уставилась на закрытую дверь.

«Привет, это я. Я думал о нас долгое, долгое время»

Она закрыла глаза. Он был по ту сторону двери и, очевидно, догадался о ее музыкальном выборе, так как процитировал строчку из другой популярной песни. Она заперла дверь на затвор. Кадди знала, что он догадался, что она здесь, но не собиралась отпирать ему дверь.

«Я смогу открыть затвор за полторы минуты»: сообщил он ей из-за двери.

Она подошла к кровати, упала на нее и накрылась с головой, пытаясь игнорировать его попытки отпереть дверь. Раздался резкий щелчок, и дверь распахнулась. Она осталась под одеялом, отказываясь обращать на него внимание.

«Убирайся!»: крикнула она тонким из-за слез голосом и подумала, как жалко, должно быть прозвучал для него ее голос.

«Эти затворы намного проще, чем те, что в академических зданиях»: он запер за собой дверь.

«Я не хочу, чтобы ты был здесь!»: она все еще оставалась под одеялом.

Он изучал книги на ее столе, фотографии ее семьи. Он повернул лампу в ее сторону: «Я представлял себе, что кругом будут черепа и черный цвет».

Она села, отбросив одеяло: «Убирайся! Я не хочу находиться рядом с тобой. Ты…везде! Я уже изменила время занятий, но ты, все равно, появился. Я всячески старалась избегать тебя. Я не могу перестать думать о тебе. Даже в моей комнате ты не оставляешь меня в покое».

Он заметил ее появление и подумал сделать саркастичное замечание, но нашел более важное решение: «Я не могу оставить тебя в покое».

Она уставилась на него и уже открыла рот, чтобы ответить. Однако слова застряли у нее в горле. Он засунул руку в пальто, извлек на свет бутылку водки и протянул ей.

«Ты хочешь это сейчас же, или тебе нужно…»

Она выхватила бутылку у него из рук, что заставило его заткнуться. Она отвинтила крышку и влила жидкость в рот, вкус заставил ее скривиться, и она протянула бутылку обратно, надеясь, что ее не стошнит оттого, что она сейчас проглотила.

Она посмотрел на нее, и его пальцы скользнули вокруг бутылки. Он ухмыльнулся, прежде чем поднести ее ко рту.
Ее живот горел, и пламя поднималось к горлу. Подобного она раньше не чувствовала. Кадди протянула руку, и он вернул ей бутылку.

Она сделала второй глоток, вкус был уже не так плох, как вначале. Она протянула бутылку ему, и он тоже сделал второй глоток. Кадди шлепнулась обратно на кровать. Пламя внутри снова возросло. Она догадалась, что это оттого, что она приняла алкоголь на пустой желудок.

Хаус поставил бутылку на пол и слегка подтолкнул Кадди рукой. Она подвинулась на кровати, и он, сняв пальто, присоединился к ней. Он скинул ботинки и лег на спину рядом.

«Ты на черта похожа»: сообщил он, и почувствовал, что ему необходимо попридержать свой характер.

Она тяжело вздохнула: «Одна из этих ночей»

«Да, у мужчин нет таких ночей».

Она повернула голову в его сторону, и комната качнулась, прежде чем ей удалось сфокусироваться. Алкоголь начинал действовать, и она прикладывала все усилия, чтобы не поддаться. Он повернул голову к ней.

«Действительно?»: спросила она.

«Не так много слез»: ответил он: «К выпивке быстро привыкаешь. Хотя, зависит от личности. Так или иначе, из этого состоят мои напряженные ночи».

Она кивнула и снова начала плакать. Она отвернулась от него, так как не хотела, чтобы он видел ее слезы. Закрыв лицо руками, она пыталась сдержать рыдания, ее плечи вздрагивали.

Он смотрел обеспокоенною, не зная, что ему делать. Спустя мгновенье, он повернулся и обнял ее. Она прижалась к нему, и через несколько минут безудержных рыданий, ее слезы утихли.

«Прости»: извинилась Кадди. Она опустила руки и положила их у лица. И, почему-то, его пальцы нашли себя на ее ладони.

«Не извиняйся»: ответил он: «Слезы очищают. А ты не хотела бы поддаться безрассудству, мы могли бы это сейчас?»

Она усмехнулась и фыркнула: «Нет, не могли бы». Она помолчала, а затем, сказала: «Иногда, я думаю о том, чтобы оставить все это. Просто…уехать куда-нибудь и не быть здесь»

«Ты ни когда не сделаешь этого»: сообщил он ей: «Ты преданна медицине. Ты слишком преданна такой жизни, чтобы оставить ее»

«Я знаю»: она пожала плечами: «Но я, все еще, думаю об этом»

«Ты действительно хочешь оставить все это, бросить с таким трудом проделанную работу?»: он был заинтригован.

«Иногда»: ответила она, затем, помолчав минуту, продолжила: «Но, потом, я напоминаю себе, что я уже взрослая, уже выросла».

Он смотрел на нее, с этой копной черных распущенных волос. Он, вдруг, увидел ее. Увидел женщину, что пряталась за маской упорной стойкой личности, которую она так старательно изображала. В этот момент он увидел какая она на самом деле и ему захотелось показать, как много это значит для него.
Она вздохнула: «Мы ни когда не будем говорить об этой ночи, когда она закончиться. Что было сказано, что произошло. Никогда».

И они не говорили.

Он не ее заметил, а ее появление из под одеяла.

Это дословный перевод строчки из песни Hello It's Me (Nazz)
“Hello, it’s me. I’ve thought about us for a long, long time.”
Можно было упростить фразу, но такие тонкости бывают очень существенными в языке, особенно в поэзии.

Кадди научилась предугадывать, когда ей лучше отступить. В конце концов, у нее уже был опыт. Хаус накапливал свое нервное напряжение, пока этот тяжелый груз внутри не начинал тянуть его вниз. Что было физически ощутимо, если тебе уже приходилось это видеть. Большинство полагало, что это истощение.

Когда Хаус пребывал в одном из таких настроений, Кадди изучала его. Она, словно, принимала то, что он пытается показать ей и, исходя из этого, решала, действовать или проигнорировать. Иногда, в редкие моменты, она чувствовала, что могла действовать и поговорить с ним о происходящем. Хотя, в другое время, в большинстве случаев, она спускала все на тормоза, надеясь, что он сам с собой разберется.

Был декабрь. Через две недели она должна была завершить свой первый семестр. Она была чрезвычайно довольна своими оценками. Все потихоньку пришло в норму, после того как ей удалось отдохнуть и восстановить силы во время каникул по случаю Дня Благодарения.

Сейчас было семнадцать минут второго ночи, она сидела за столом в комнате отдыха. Он сидел напротив, держа в руках одну из ее тетрадей. Он посмотрел в тетрадь, закусив губу и прищурившись, и поднял взгляд на нее.

«Избыток жиров в крови»: продолжил он.

«Легко»: она улыбнулась: «Гиперлипидемия»

«Лечение?»: спросил он.

«Изменение образа жизни, лекарственные препараты в случае необходимости»

«Уговорила»: он поднял брови в насмешливом энтузиазме: «Из семидесяти трех семьдесят три правильно. Можем мы получить удовольствие, делая что-нибудь еще?».

Она вздохнула и потянулась за конспектом: «Прекрасно»

Она забрала тетрадь у него из рук, и он, с облегчением откинулся на спинку стула. Он не предполагал, что, соглашаясь помочь ей с учебой, действительно должен будет помогать ей с учебой. Она забросила тетрадь в сумку, лежащую на столе.

«Что сейчас?»: спросил он.

«Я могла бы вернуться к занятиям, если ты не предложишь что-нибудь получше»: сообщила она.

«Разве может что-нибудь сравниться с твоей учебой?»: он закатил глаза, а затем, подумав, усмехнулся: «Я могу предложить кое-что, что доставит удовольствие нам обоим».

«Я не буду заниматься с тобой сексом»: она сузила глаза.

«Почему?»: он развел руками, расстроенный ее ответом: «Ты с охотой шла на это раньше!»

«Только раз»: поправила она: «Этого не должно больше происходить».

«Ты в этом уверена?»: он наклонился вперед.

Его глаза были направлены на нее, но она не отвела взгляда: «Да».

Он откинулся на спинку стула, разглядывая ее. В этот момент, он мысленно вернулся к той ночи в ее комнате, когда она была так откровенна с ним. Он хотел бы вернуть эту искренность, но не был уверен, что это может произойти снова.

«Ты еще не полюбила меня?»: спросил он, стараясь сдержать улыбку. Он хотел увидеть, что ему сообщит язык ее тела.

Она оставалась непреклонна, а ее голос холодным: «Нет».

Затем она усмехнулась, и он готов был поклясться, что эта усмешка не относилась к ее ответу. Это не доказывало ему, что она лгала. Тем не менее, он чувствовал это своей кожей. Она играла с ним, и ему это нравилось.

«У нас еще есть время, чтобы это произошло»: парировал он.

Она покачала головой: «Не много. У нас остался только один семестр».

«Ты думаешь, что я не смогу это сделать?»: он поднял брови: «Да, пусть сам Христос мне свидетель, я, несомненно, смогу влюбить тебя в себя»: он помолчал и нахмурился: «О, постой, ты же не веришь в это»: он пожал плечами: «Тогда дьявол. Неважно кто, я сделаю это».

«Во что ты веришь?»: спросила она помолчав.

«Я верю в …человечество»: начал он и поднял глаза к потолку, избегая ее взгляда:«…и я конечно же верю в карму. В добродетель в каждом, в щенков и котят, и-и-и-и……в тебя, разумеется».
Он снова перенес взгляд на нее, изобразив притворный шок: «О, погоди, я не верю ни во что из этого. Особенно в тебя».

«Грег»: она снова сузила глаза: «Действительно…»

Хаус молчал, его лицо приняло серьезное выражение. Он хотел рассказать, раскрыть ей эту часть себя. Но, это было нелегко. Он хотел бы, чтобы она могла увидеть и понять все это без слов. Кадди продолжала смотреть на него выжидательно.

«Я…»: он, внезапно, остановился и вышел из-за стола. «Кадди, это совершенно ненужно»: он посмотрел на нее: «Какое это имеет значение, во что я верю?»

Она печально пожала плечами: «Мне просто любопытно».

«Почему?»: он уставился на нее.

«Я…ты…ты всегда прячешься за этими скупыми фразами»: сообщила она: «Мне просто интересно, во что ты веришь, что ты действительно ненавидишь?»: она помолчала: «Что ты любишь?».

«Ты думаешь, что сможешь понять меня, не так ли?»: спросил он: «Ты думаешь, что сможешь разгадать Грегори Хауса? Но, ты ошибаешься, Кадди. Ты ни когда не узнаешь меня полностью».

«Я хотела бы»: ответила она: «Если бы ты позволил мне».

«Отлично»: кивнул он: «Ты просто хочешь знать, что делает меня таким, не так ли?».

Она нахмурилась и произнесла, совершенно серьезно: «Да, хочу». Она послала ему улыбку: «Кроме того, как еще ты можешь влюбить меня в себя?»

Она подумала, что если намекнет на его глобальную цель, то это поможет, подумала, что это заставит его улыбнуться или, хотя бы, расслабиться. Однако этого не произошло. Он прошелся вперед, назад, а затем вышел из комнаты.

«Грег»: сказала она, вскакивая со своего кресла. Она побежала за ним.

Он выскочил из здания на холодный зимний воздух, оставив пальто в комнате, но его это не беспокоило. Ему нужно было остыть. Кадди последовала за ним, но остановилась у входа и, скрестив руки на груди, поежилась от холода.

«Грег!»: позвала она, сначала тихо, а затем громче: «Хаус!»

Она надеялась, что это заставит его вернуться, но ошиблась. Он вздохнула, было совершенно очевидно, что он не хотел говорить с ней. Он всегда мог догнать ее потому, что знал, что она считается с ним. Тем не менее, она, сейчас не двигалась с места потому, что не была уверена, что он остановиться и выслушает ее. Она догадывалась, что нет.

Он пошел быстрее, злясь на самого себя. Почему он не мог просто поговорить с ней? Что не так с ним, почему он не может открыть рот, когда это действительно необходимо? Он, Грегори Хаус, единственный, кто ни когда не тушуется. Он мог в споре заткнуть за пояс любого, а потом еще добить своим сарказмом и оскорблениями. Он был сильнее всего этого, проклятье, он думал, что был сильнее.

Он был пронизан затруднениями и противоречиями. Почувствовав холод, он вспомнил про забытое пальто. Выдохнув облачко пара, он подумал о ней. Может быть в следующем семестре, все будет по-другому. Возможно, он оставит ее в покое. В конце концов, она не заслуживает такого обращения, а он, несомненно, не заслуживает ее.

В первый день, когда он должен был прийти на работу в учебный госпиталь Принстон-Плейнсборо, Кадди очень переживала. Он задерживался, и на ее взгляд это было уже чересчур. Когда он, наконец, появился, опоздав на два с половиной часа, хромая и неся в руках коробку, Кадди последовала за ним.

Он не обращал на нее внимания, конечно же, как обычно. Кадди, снова, простила ему это. Она чувствовала угрызения совести, видя его хромоту, и он, прекрасно знал об этом. Кадди думала, что он мог бы стереть это отчаянное выражение с ее лица, но он никогда этого не делал. Они не были в состоянии войны, но его злость выливалась в обвинениях. Она понимала, что он обременен своей хромотой, так же, как она чувством вины.

Однако он поразил ее, когда распаковывал коробку с принесенными вещами в своем офисе. Она наблюдала за тем, как он расставлял свои вещи, пытаясь сделать ему выговор и обходя все его саркастичные замечания. Неожиданное удивление, заставило ее замолчать и он, заметив это, подарил ей улыбку, они не говорили об этом. Они оба знали, что в этом нет необходимости.

От холода начинало щипать уши. Она очень волновалась, ступая по морозному ночному воздуху, ее отец должен был заехать за ней только через несколько часов. Она мысленно прокляла Грегори Хауса за то, что он выбрал такое позднее время для встречи.

Подойдя к академическому зданию, в котором находилась комната отдыха, она сильнее сжала в руках упакованный подарок, так как он едва не выскользнул из ее рук. Кадди беспокоилась, приимет ли Хаус подарок или швырнет его ей в лицо. Она знала, что от него можно было этого ожидать.

Она отворила входную дверь и направилась по коридору в комнату отдыха. Кадди удивилась, когда заметила, что он уже здесь, сидит на диване. Она остановилась, прежде чем послать ему легкую улыбку и шагнуть в комнату.

Его взгляд отметил подарок в ее руках, а затем остановился на ее лице. Он выглядел раздраженным. Кадди направилась к дивану, на ходу стягивая перчатки.

Она села рядом с ним и протянула подарок. Он смотрел на нее.

«Я же сказал, ни каких подарков»: произнес он, не сводя с нее взгляда.

«Я знаю, но ты поедешь домой к елке, эггногу, и песенкам про северных оленей»: сообщила она: «И когда ты получишь подарки, которые ты ненавидишь потому, что слишком придирчивый, надеюсь, что ты вспомнишь о том, что уже получил один полезный подарок».

Он изучал ее несколько секунд, прежде чем протянуть руку и принять сверток. Он осторожно развязал бант, развернул красную оберточную бумагу и вытащил на свет белую коробочку. Он открыл крышку и извлек красно-серый теннисный мяч.

«Это если мне понадобиться отшлифовать свой крученый бросок?»: спросил он.

«Это не обычный теннисный мяч»: она сузила глаза.

«Я знаю»: ответил он, слегка раздражаясь оттого, что она не поняла его сарказм.

«Я наблюдала за тобой, когда ты задумываешься над симптомами, заболеваниями и сложными случаями»: сообщила она: «Я заметила, когда ты пытаешься поставить диагноз, твой мозг и тело работают, но твои руки…они в бездействии».

Он снова посмотрел на мяч и несколько раз перебросил его из одной руки в другую, а затем поднял взгляд на нее.

«Я ни чего не приготовил тебе»: признался он.

«Все в порядке»: она смутилась: «Мне ни чего не нужно. В этом нет необходимости. Кроме того, я больше люблю давать, чем получать»

Он поднял брови: «Действительно?».

Она резко взглянула и покачала головой: «Это непристойно»

«Ты могла бы узнать об этом больше»: он ухмыльнулся: «Особенно в постели»

«Я сейчас заберу его обратно»: она указала на мяч.

«Эй, это будет не в духе Санта Клауса»: он крепче сжал мяч.

«Хорошо, что я еврейка»: ответила она, откидываясь на спинку дивана. Кадди не собиралась отбирать у него мяч. Она отметила выражение его лица, когда пригрозила отобрать подарок, одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что он очень доволен этим подарком.

«Значит»: сказал он: «Ты уедешь домой. Я уеду домой. Мы встретимся лишь в последнем семестре. И все закончится».

«Закончится для тебя»: она посмотрела на него: «Я останусь здесь еще на три года».

«Как бы мне не забыть»: он поднял брови и встретился с ней взглядом.

«Что ты подразумеваешь под этим?»: ее удивило внезапное изменение в его настроении.

«Ничего»: он покачал головой.

Она улыбнулась: «Ты будешь скучать по мне, Хаус?»

«Что это за официальное «Хаус»?»: он проигнорировал ее вопрос.

Она нахмурилась: «Ты же зовешь меня Кадди».

«Если ты собираешься звать меня «Хаус», то я хочу, чтобы впереди была приставка «Доктор»»: он произнес это несколько более эмоционально, чем собирался.

«Тогда то же самое для меня»: быстро нашлась она.

Он обдумывал это, не спуская с нее глаз: «Прекрасно, тогда обойдемся без приставки «Доктор»».

Она улыбнулась: «Хорошо, Хаус»

«Темнеет, уже поздно»: он внезапно поднялся, держа в руках теннисный мяч.

Кадди сложила коробку и оберточную бумагу: «Было уже темно, когда я пришла».

Он улыбнулся: «Это проблема?»

Она тоже поднялась. «Нет»: и помолчала, задумавшись: «Счастливого Рождества, Хаус».

«И счастливого Ханука для Кадди»: весело ответил он, слегка поклонившись.

«Спасибо»: она улыбнулась.

«Ну, так…»: он подкинул мяч в воздух и ловко поймал. Он действительно оценил этот подарок, отметив тот факт, что Кадди думала о нем, раз даже купила ему подарок.

«Да…я лучше…»: Кадди кивнула на дверь, показывая, что собирается уходить. Но, в действительности не желая делать этого.

Она развернулась, чтобы уйти, но он протянул руку, останавливая ее. Она повернулась, и он инстинктивно поцеловал ее, она, конечно же, ответила, подумав, что получила больше, чем подарила. Когда он отступил, она закусила губу, пытаясь сдержать улыбку.

«Это не dreidel *, но думаю, могло бы быть»: сказал он, улыбаясь.

Она улыбнулась и медленно кивнула: «Спокойной ночи, Хаус»

«Увидимся в следующем году»: ответил он.

__________
* слово “dreidel” (от еврейского слова, образованного, в свою очередь, от немецкого “drehen” –– «крутить», «вращать») и сходного с названием четырёхстороннего волчка, который часто использовался в детской игре на праздник ханука. На его сторонах были нанесены буквы иврита: “nun”, “gimel”, “he” и “shin”. Буквы, изображённые на волчке, были начальными буквами слов фразы на иврите «здесь случилось великое чудо Информация позаимствована отсюда http://www.rusyaz.info/interesting3.htm

Добавлено (11.08.2008, 11:19)
---------------------------------------------

Кадди было хорошо известно, что в случае крайней необходимости, Хаус мог использовать свои способности и для разрешения проблем, не имеющих отношения к работе. Но, в большинстве случаев, он этого не делал, а только усугублял ситуацию своими саркастичными комментариями. Тем не менее, он мог при помощи своего острого ума, разрешить задачу и помочь другим, даже если не обязан был делать это. Когда-то, она впервые увидела эту сторону в Хаусе.

Она уже перевернула все ящики шкафчика с одеждой, затем переключилась на сумочку, высыпав все ее содержимое на стол.

«Нельзя ли потише?»

Она замерла и посмотрела на кровать соседки.

«Извини»: сказала она, обращаясь к клубку под одеялом.

Она еще несколько раз осмотрела все кругом, прежде чем, стала собираться.
Она надела жакет, сунула голые ноги в кроссовки, положила ключ в карман джинсов и вышла из комнаты.

Кадди торопливо пересекала территорию университета, направляясь в корпус, где располагалась комната отдыха. Распахнув дверь, она практически влетела в комнату и, тот час же, в панике стала вытаскивать подушки из дивана и кресел.

«Чудесно смотришься»

Она остановилась и подняла взгляд, продолжая стоять на коленях перед диваном, на котором обычно сидела. Ее пальцы искали что-то в пространстве между спинкой дивана и сиденьем, когда он вошел в комнату.

«Я потеряла свое ожерелье»: сообщила она и продолжила поиски.

Он окинул взглядом комнату, предположив, что она могла проглядеть украшение, но это было маловероятно. Однако попытаться, все же, стоило, не смотря на то, что он, черт возьми, даже не знал, как оно выглядит. Он продолжил осмотр комнаты.

Несколько раз, во время их стремительных поисков, она начинала плакать. Нет, это не были тяжелые всхлипы, но время от времени, слезинки от расстройства скатывались из-под ресниц. Она чувствовала, что ожерелья здесь не было, но просто уже не знала где искать. Она просмотрела все в своей комнате, в учебных аудиториях, в библиотеке, и, вот сейчас, в комнате отдыха.

«Кадди»: мягко произнес он, останавливаясь у стола. Он знал, что если бы оно было здесь, они бы уже давно нашли.

«Нет»: скомандовала она, просматривая под диваном.

Он прошелся по комнате, закатив глаза: «Да, я уверен, оно под диваном. Не хочешь проверить и под ковром? Конечно, это трудновато, но, готов поспорить, его можно распороть».

Она села на пятки и посмотрела на него: «Я должна найти ожерелье. Это единственная вещь…оно досталось мне от бабушки, и если я не…я должна его найти».

Он вздохнул: «Попытайся вспомнить, когда ты видела его в последний раз»

«Я не знаю!»: воскликнула она, поднимаясь на ноги. Она принялась шагать по комнате: «Я ни когда его не снимала, так что, мне трудно вспомнить потому, что оно всегда было на мне, и когда я, в конце концов, обнаружила, что оно пропало, мог пройти день или больше»

Ее рука потянулась к шее, где обычно было ожерелье. Без него она чувствовала себя нагой, и постоянно проклинала себя за то, что не заметила пропажи раньше. Он с размаху плюхнулся в кресло и, сразу же, пожалел об этом, поскольку на том отсутствовали подушки.

«Попробуй восстановить в памяти все свои шаги»: попросил он.

«Я уже все это делала, Хаус!»: она уже срывала злость на нем: «Я искала везде, где могла быть эти последние два дня. Везде! Лаборатории, аудитории, кафе. Я даже в лаборатории морга была! Одна. Ночью».

Она опустилась в кресло и даже не поморщилась от боли, так как не почувствовала отсутствия подушек. Он соединил кончики пальцев вместе, думая о последнем месте, где можно было бы обнаружить пропажу.

«Может быть, поискать в душе»: предложил он.

«Я нахожусь на грани нервного срыва, а все что ты можешь, это думать обо мне в душе?!»: она со злостью на него посмотрела.

«Во-первых, ты не на грани нервного срыва»: уточнил он: «Может быть легкое помешательство, но не нервный срыв. И во-вторых, я думаю о твоем ожерелье, а не о твоем обнаженном теле»: он помолчал: «Хотя, постой. Хочу взять назад последнее предложение».

«Мой дедушка подарил бабушке это ожерелье на их первую годовщину»: она обвела взглядом комнату: «И за эти годы она ни разу его не теряла. Должно быть, для нее это было более важно, чем было для меня».

Он встал и подошел к ней: «Поднимайся»

Она посмотрела на него так, как будто только сейчас осознала его присутствие в комнате: «Что?»

«Пошли»: он взял ее за руку и помог подняться.

Он вытянул ее из комнаты, и они ушли, оставив там беспорядок. Кадди не протестовала, а лишь бросила последний взгляд на комнату, надеясь, что не проглядела ожерелье где-нибудь в комнате. Она позволила своей руке оставаться в его, когда он вывел ее на прохладный ночной воздух.

«Я же сказала»: она вздохнула: «Я уже проверила…»

«Ш-ш-ш»: быстро перебил он.

Она последовала за ним в лабораторию морга и наблюдала за тем, как он за две минуты ловко управился с замком. Он щелкнул выключателем, осветив знакомое помещение с шестью длинными металлическими контейнерами, в четырех из них были мертвые тела.

«С каким из них ты работала?»: спросил он, входя в помещение.

«Ты полагаешь, что я оставила его в трупе?»: ответила она, скрестив руки на груди, и все еще, оставаясь в дверном проеме.

«О, ну, конечно же, нет»: сказал он с преувеличенным сарказмом: «Это было бы так нелепо. Который?».

«Номер четыре»: кивнула она на металлический контейнер с нарисованной на нем четверкой.

Он подошел к контейнеру и отодвинул его от остальных. На крышке было две дверцы, которые встречались в центре. Он потянулся к ручке, но остановился.

«Ты проверяла здесь?»: спросил он.

Она покачала головой: «Его не может быть в трупе, Хаус».
Он открыл створку, которая была ближе к нему, и поставил ее вертикально. Хаус потянулся к уголку дверцы и вытащил серебряную цепочку, застрявшую в месте соединения металлических уголков. Она открыла рот от удивления и прошлась через комнату. Осторожно, все еще не веря в это, она взяла серебряную цепочку с изумрудной подвеской, из его протянутой ладони.

«Как…»: она смотрела на него, совершенно сконфуженная.

«Когда ты закрывала контейнер, то потянулась, через эту дверцу, что бы первой закрыть противоположную»: объяснил он: «Каждый раз, когда ты первой закрывала другую дверцу, цепочка касалась поврежденного уголка, но ни когда не застревала». Он показал на искаженный уголок дверцы: «Тем не менее, ты столкнулась с проблемой поврежденного уголка, когда была здесь в последний раз, ты потянулась, чтобы закрыть другую дверцу, цепочка зацепилась и осталась зажатой».

«Но, как ты узнал?»: она крепче схватилась за ожерелье.

«Работал с одним надоедливым католиком, который постоянно оставлял свой крестик, зажатым в сломанной дверце»: он пожал плечами, в тайне довольный тем, что смог сделать ее счастливой.

«Спасибо тебе»: она быстро обняла его, заставив наткнуться на дверцу, которая захлопнулась с громким металлическим стуком.

«Спасибо, спасибо тебе огромное. Эта догадка…»: она отступила и встретилась с ним взглядом: «Спасибо тебе».

Он снова пожал плечами: «Не за что. Ты бы сама нашла его, когда в следующий раз пришла бы работать в лабораторию с этим телом».

Она улыбнулась и повернулась, желая как можно скорее покинуть помещение, пока кто-нибудь не обнаружил их здесь. Он убедился, что контейнер закрыт, подвинул его на место и последовал за ней, наслаждаясь ощущением, которое почувствовал, когда она подарила ему улыбку и обвила руками.