Кэмерон никогда не пела для кого-то и при посторонних. Это не было её принципом, просто она никогда не считала, что её пение настолько хорошо, что им можно гордиться и без опасений выставлять напоказ. Элисон заводила песню только, когда она была уверена, что её никто не слышит, да и то это было больше похоже на грустное мурлыканье. Камерон не любила весёленькие песенки и мотивчики, ей больше импонировали печальные мелодии с осмысленным текстом, в котором отражалось внутреннее состояние и певца, и самой девушки. Элисон обожала, когда в музыке были яркие повороты, падения и взлёты, и она не могла пройти мимо песни, в которой были высокие ноты. И как горда она была, когда сама с собой могла взять эту ноту и не почувствовать трудностей.
У Элисон действительно был необыкновенный голос, его мощь когда-то поражала её мать-музыканта, бывшую единственным человеком, для которого дочь соглашалась петь, но и тут Кэмерон не изменяла себе: только песни, от которых у самой Элисон выступали слёзы, или песни из каких-то фильмов старых или новых, которые девушка также готова была петь и слушать часами.
В больнице никто никогда не слышал доктора Кэмерон поющей, но, как говориться шило в мешке не утаишь, особенно если твой босс самый любопытный человек во всей стране и если он терпеть не может, когда от него что-то скрывают. А именно этим Элисон и занималась, она сделала из своего голоса своеобразную тайну. Все когда-нибудь да слышали, как поёт Чейз своим мягким и каким-то мальчишеским голосом, как «воет» Форман, который, как говорил Хаус, явно что-то своровал у медведя, и тот в отместку попрыгал у него на ушах. На одном из благотворительных вечеров все услышали глубокий, но всё-таки слабоватый, голос Кадди и громкий бас Уилсона, почему-то никак не соотносящийся с самим онкологом. И конечно каждый знал, как поёт Грег Хаус, он пел тихим, немного дребезжащим и хриплым голосом, брал высокие ноты без каких-либо видимых и слышимых усилий, но мог и исполнять песни, в которых нужен был низкий голос.
В Элисон голос Хауса переворачивал всё, девушка словно переставала быть собой и растворялась в нём. Наверное, именно первая песня, услышанная Кэмерон в исполнении Грега, влюбила её в этого эгоистичного мизантропа. Он пел так, будто весь он был одним голосом, в нём пело всё: и глаза, и губы, и даже руки, которые никогда не бывали лишними, как это часто происходит у непрофессиональных певцов.
Элисон слышала всех, но никогда не пела сама, всегда находила причину для отказа, и хотя Кэмерон никогда нельзя было назвать изворотливым человеком, но она находила способ выкрутиться из любой ловушки Хауса, которых он расставлял огромное количество, и всё для того, чтобы услышать, как она поёт.
Но однажды Элисон сама прокололась. Это было рано утром, когда во всей больнице было всего несколько медсестёр, все остальные должны были прийти минимум через два часа. Кэмерон же этой ночью просто не спалось, как только она закрывала глаза, то сразу слышала песню, звучащую у неё в голове, и которую Элисон всё не как не могла воспроизвести. Мелодия постоянно ускользала от неё, и как не старалась девушка, поймать её не получалось. Кэмерон и пыталась расслабиться и не думать о ней, и наоборот напрягала память. Ничего не выходило.
«Просто какая-то заколдованная песня»- Элисон уже начала выходить из себя, и, поняв, что уснуть она уже не сможет, посмотрела на часы и, увидев, что стрелки приближаются к пяти утра, решила пойти на работу.
Приехав в больницу и так и не избавившись от надоедливой мелодии, Элисон решила сделать, то, что в другое время девушка не сподобилась бы совершить, а именно залезть в фонотеку великого и ужасного Хауса. Кэмерон понимала, что если он застанет её за этим преступлением, то наказания ей не избежать, но на что только не толкают нас любопытство и упёртость.
Кэмерон как самая настоящая шпионка закрыла жалюзи, выключила верхний свет, оставив только настольную лампу, и под покровом темноты раннего утра подкралась к стеллажам, на которых было собрано огромное количество музыки самых разных времён и исполнителей. Почему–то она была уверена, что именно та песня, которая ей нужна, есть в этом изобилии музыки.
На самом деле в тайне Элисон всегда желала стать подобием Алисы и побродить по этой стране чудес, создателем которой, а значит, и её Богом был Хаус. И вот теперь Кэмерон чувствовала себя маленькой Элли, направляющейся к Волшебнику, исполняющему желания, а желанная песня стала для неё символом дома, осталось только найти алые туфельки в виде нужной пластинки.
Но, как и все сказочные герои, попав в волшебный мир, Элисон забыла о предосторожности, внимательности и безопасности. Она с головой окунулась в невиданное ранее обилие песен и провела, сидя на коленях и разбирая ворохи пластинок, дисков и кассет, несколько часов. Краем уха, какой-то частичкой своего, потерявшего бдительность сознания она уловила тот момент, когда в коридоре начали раздаваться голоса, стук каблуков и шелест листов из историй болезни. Но не предала этому значения и уговорила свой внутренний голос подождать, шепча ему, что Хаус ещё никогда не появлялся на работе вовремя.
Только так всегда бывает, постоянство перестаёт быть таковым в самый неподходящий момент. На какое-то время внутреннее «я» Кэмерон замолчало, и та уже было успокоилась, но внезапно сигнал тревоги заверещал с такой силой, что дальше игнорировать его не было возможности. И Элисон с раздражением положила очередной диск и, так и не найдя нужную композицию, начала подниматься на ноги с намерением размять затёкшие ноги и начать убирать всё на место.
«Эй, ты испортила мне всё удовольствие, я только начал думать, где мне достать попкорн»
Позади Элисон, в дверях, стоял Хаус и, нагло ухмыляясь, смотрел на неё оценивающим взглядом пронзительно-голубых глаз. Но Кэмерон это почему-то не смутило и она, отряхивая свою юбку, произнесла:
«Поищи себе другое развлечение – я пришла к тебе по делу»
Ухмылка Хауса стала ещё шире.
«Да? Дело настолько секретное, что ты решила, не оповещая меня о нём, просто начать копаться в моих вещах. Если ты искала компромат, то надо было спросить меня, я бы тебе сказал, что лезть надо в компьютер и даже назвал бы тебе папку, где он храниться»
Но видимо бессонная ночь давала о себе знать, потому что Элисон, словно не расслышав сарказм Хауса, продолжила:
«Мне нужна песня, но предупреждаю сразу, я не знаю ни её названия, ни слов, я даже мелодию вряд ли смогу воспроизвести точно»
На слове «вряд ли» ухмылка Хауса достигла невероятных размеров, и Кэмерон про себя заметила, что сходство со страной чудес становится всё более явным, теперь вот перед ней стоял самый настоящий Чеширский Кот.
Сказав эту фразу, Кэмерон умолкла, почувствовав в груди какое-то смутное беспокойство и ожидание не самых лучезарные последствий своего опрометчивого поступка и длинного языка.
«Вряд ли? То есть ты в этом не до конца уверена?»
Элисон почувствовала себя загнанной в угол без права на побег, вернее без такой возможности. Почему-то казалось, что Хаус испытывает какое-то извращённое удовольствие от слова «вряд ли» и теперь будет устраивать пытки им в самый неподходящий для этого момент.
«Ну, раз ты не совсем уверена в том, что говоришь, может, ты всё-таки попробуешь исполнить хотя бы кусочек этой песни, а я дальше помогу, чем смогу.»
Кэмерон испуганно затрясла головой. Действительно, могла бы догадаться, что именно этим всё и закончится, Хаус нашёл великолепную возможность добиться своего. И самое обидное было то, что Элисон сама принесла ему эту возможность на блюдечке с голубой, ну, или какой там любимый цвет Хауса, каёмочкой.
«Нет, это исключено, я, правда, не могу – песня так и выскальзывает из памяти, но а если бы это было не так, я бы к тебе не ворвалась»
Хаус притворно вздохнул и, словно глубоко сожалея о произошедшем, сделал какое-то неуверенное движение руками.
«Прости, так дело не пойдёт. Я же не могу напеть тебе все песни, которые я знаю, на это уйдёт не один день и, что немало важно, не одна ночь. А я не могу допустить, что бы тебя заподозрили в каких-то мерзопакостных делишках.»
«Сам ты мерзопакостный!»-проворчала девушка.
С этими словами Элисон направилась к выходу из кабинета, проклиная себя за наивность. Глупость и неосторожность, которая, скорее всего, ей ещё не раз аукнется.
Но как ни странно день прошёл довольно спокойно, конечно как всегда были пациенты, особенно запомнился чокнутый сорокалетний оболтус, решивший прокатиться на карусели, которая могла выдержать максимум десятилетнего малыша, результатом этого идиотизма стала нога, сломанная в четырёх местах. Были и срочные вызовы, и ошибки медсестёр, недавно пришедших из колледжа. Но к этому Элисон уже привыкла за годы своей работы, удивительным было отсутствие Хауса с его шуточками в поле зрения Кэмерон.
В любой другой день Элисон только обрадовалась бы внезапной возможности спокойно выдохнуть и не получить при этом несколько ироничных замечаний и насмешливого взгляда морозных глаз. Но сегодня эта «свобода» вкупе с постоянно мельтешащей мелодией в голове только раздражала девушку и заставляла её с опаской оглядываться по сторонам.
К вечеру Кэмерон превратилась в нервную, чувствительную особу, ходившую по коридорам больницы и тихонько напевавшую про себя какую-то странную ломаную мелодию. Со стороны она напоминала привидение, которое при жизни явно было сумасшедшим. Но подойти к ней никто не решался, про себя объясняя её поведение долгим общением с ужасом больницы, которого в официальных документах называли доктором Грегори Хаусом.
«Я не пойду к нему! Не пойду! И не важно, что эта песня сводит меня с ума!»
Кэмерон продолжала повторять эти слова про себя, как заклинание, когда поняла, что рабочий день уже подходит к концу, а ноги сами ведут её к кабинету Хауса. Элисон, которая всегда считала, что мотыльки неимоверно глупы, раз летят навстречу свету, а значит и своей смерти, теперь стала тем самым мотыльком. И, надо сказать это было жуткое ощущение, смесь страха и какого-то нездорового удовольствия и удовлетворения.
Подойдя к кабинету Хауса и мысленно проклиная себя за слабохарактерность, Кэмерон на секунду остановилась, глубоко вдохнула и с возгласом: «Чтоб ты был проклят!» вошла в обитель зла, как она про себя сейчас называла эту комнату. Хаус сидел на своём любимом кресле, как, всегда закинув ноги на стол, и с остервенением жал на кнопки своей приставки, явно надеясь чего-то этим добиться. На Элисон он даже не взглянул, лишь неопределенно взмахнул рукой в направлении другого кресла, а когда девушка, не до конца поняв его жест, осталась стоять у двери, грубо приказал: «Сядь!»
Кэмерон уже было хотела обидеться и уйти, но в голове у неё снова зашуршало, зашумело и защекотало, и мелодия, которая только вроде бы замолчала, успокоенная видом мрачного человека, сидевшего в кресле, снова зазвучала с ещё большей силой. И Элисон не оставалось ничего другого, как покориться и сесть, она даже уже приготовилась ждать минимум пятнадцать минут, но видимо день всё-таки был необычный, потому как через пару минут Хаус бросил игрушку в ящик.
«Ну, здравствуй, моя певчая птичка!»
Кэмерон начало потихоньку трясти и знобить.
«Мне уже стоит начинать бояться?»
В ответ на это Хаус только благосклонно улыбнулся и поудобнее уселся в кресло, словно, действительно, приготовился к спектаклю, в главной роли которого должны была выступить его подчиненная. Кэмерон же затаила дыхание, поняв, что так просто Хаус от неё не отстанет, и хочешь - не хочешь, а придется выдавить из себя хотя бы кусочек песни, если она всё-таки думает спать сегодняшней ночью спокойно.
«Ну, хватит, Элис! Я же не прошу тебя исполнить целую арию. Я лишь хочу тебе помочь», - Хаус хищно улыбнулся, и по телу Элисон от этой улыбки и своего сокращённого имени в его устах прошла легкая дрожь. Кэмерон никогда не была трусихой, но почему-то мысль о пении перед боссом заставляла её почувствовать себя маленькой девочкой, стоящей перед закрытым платяным шкафом и боящейся его открыть, так как вредный старший брат напугал её рассказами о платяном монстре.
«Ну же, давай! Представь, что ты Русалочка, ну, помнишь из того глупого диснеевского мультика, который так далёк от сказки Андерсена. Единственный момент в этом мультфильме, заслуживающий внимания – это, когда злая толстая ведьма забирает у маленькой беззащитной наивной девушки с зелёненьким хвостиком её голосок. У тебя, конечно, хвостика нет, ну, это и к лучшему, мне кажется, это не слишком сексуально, но и я ведь не ведьма, хотя бы потому, что у меня нет её облегающего чёрного платья. Но суть-то от этого не меняется. Просто наградой вместо пары ножек тебе будет ночь, полная сна.»
Последние три слова Хаус произнёс с каким-то особым оттенком, но это Кэмерон предпочла пропустить мимо ушей, иначе их пререкания не закончились бы ещё очень-очень долго.
«Ладно, я спою. Но сразу предупреждаю, ты сам попросил. Так что если я навру с мелодией, словами и тому подобным, я не виновата. И …»
«Окей, я понял. Пой уже»
В этот раз Элисон была даже благодарна, что он её перебил потому, как она не знала, что ещё сказать. Она закрыла глаза, мысленно настроилась на мелодию, которая крутилась у неё в голове, и с полной уверенностью, что она не помнит ни одного слова, Камерон запела:

Twilight fades
Through blistered Avalon
The sky’s cruel torch
On arching autobahn
Into the uncertain divine
We scream into the last divine
You make me real
You make me real
Strong as I feel
You make me real

Элисон вдруг в недоумении замолчала, сама не понимая, откуда к ней, пришли слова этой песни, которую, она была уверена, она не знала. И, что самое удивительное, Кэмерон смогла воспроизвести мелодию этой песни, до этого звучавшей у неё в голове беспорядочным набором звуков. Но больше всего девушку поразило лицо её слушателя. Хаус будто загипнотизированный смотрел на свою подчиненную и, казалось, пытался осмыслить происходящее.
На самом деле Хаус, действительно был поражён. Смотря на Элисон, он всегда догадывался, что у неё хороший голос, но то, что он услышал сейчас, полностью превзошло его ожидания. Голос Кэмерон был негромким, очень мелодичным и, что самое главное, каким-то осмысленным, Элисон явно чувствовала и понимала то, о чём пела. И почему-то Хаус был уверен, что так она поёт все песни, независимо от того, о чём они. Это свойство её голоса импонировало Грегу больше всего и почему-то заставляло его сердце биться как бы в ритм мелодии.
Молчание начало затягиваться, и Кэмерон, не выдержав, спросила, знает ли он эту песню. Хаус её услышал и уже открыл рот, чтобы ответить, но не смог произнести ни слова и, нахмурясь, захлопнул его. Элисон нетерпеливо повторила свой вопрос, и тогда Хаус, еле собравшись, всё-таки вымолвил, правда, с трудом и каким-то смущением.
«Ну, конечно знаю! За кого ты меня принимаешь? Короче, это группа «The Smashing Pumpkins», песня «To Sheila». Довольна?»
Хаус понимал, что сказал это грубее, чем надо было, но поделать с собой ничего не мог. Он был зол даже не столько на Элисон, сколько на свою реакцию на неё. Признаться, он до сих пор слышал её голос в своей голове, и это его только больше напрягало, хотя Кэмерон этого, кажется, не замечала.
«Да, я довольна. В следующий раз, я сразу приду к вам»
Несмотря на своё внешнее спокойствие, Элисон очень нервничала, так как не могла понять, как Хаус оценил её голос, и почему он злится. Решив, не думать об этом и уверенная, что если она спросит его, всё станет ещё хуже, Кэмерон пошла к двери и уже, взявшись за ручку, услышала: «Может сходим куда-нибудь?»

Добавлено (27.05.2008, 21:57)
---------------------------------------------
Помогите с названием....