Посеревшие глаза под сдвинутыми бровями неумолимы, от них негде укрыться, они выжигают все наносное, всю фальшь, все оправдания и все мосты в побеге от себя. "Уилсон. Уилсон! Кто я для тебя?" В этом взгляде нет упрека, нет осуждения, нет порицания. Только поиск ответа, истины и огромная затопляющая боль. "Tы единственный, кому я нужен".
Quote
"Я хочу услышать голос своего Бога. Я хочу, чтобы он был похожим на дельфинов. Они милые и всегда улыбаются". "Ты его услышишь, я обещаю. Но когда ты будешь взрослым, не удивляйся, если его голос будет не таким, как ты придумал".
Потрясающе! И вообще у Вас, Anais, всё очень глубоко прописано. Спасибо!
Утро, сентябрь, жара на дворе, время течет по крышам. Сколько осталось? Сорняк на коре вверх по стволу, и выше. Миля зеленая. Жизнь - эшафот. Я прошепчу: "Remember", И не понадобиться перевод. Смысл поймешь по тембру. Голос за кадром, рентген, ультразвук, крики немых дельфинов. Скуп на эмоции высохший сук. Капельница с морфином. Куртка с подбоем и два колеса - разве всегда "колесница"? Там, где уже не слышны голоса, словом и речью - лица.
Anais, спасибо! А можно я посижу молча, чтобы автора ненароком не перехвалить? И тапочек принесла
Мне кажется первым транспортом у Хауса после операции должны были стать костыли. С целой ноги начинать учиться ходить заново на изрезанной и на костылях-то тяжко, а с трости навернулся бы на первом-втором шагу, это просто нереально такую нагрузку. Это уже когда заживёт более-менее, когда разбегается, тогда да. Да и в каноне Хаус в 7*23 с костылями ходил. У меня и папа от костылей к трости переходил.
Сообщение отредактировал Shady_Lady - Среда, 03.10.2012, 19:41
Обожаю тапочки, с ними не спорят Ho... Все эти периоды описаны в прошлых фиках А период, который тут описала - не первая стадия выздоровления. Мне видится, что Хаус уже научился ходить, на физиотерапии, и что затык был не физиологический, а ментальный, и поэтому он не собирался вставать с дивана. Но все равно не спорю!
Не бойтесь перехвалить автора, все равно не получится Его внутренний цензор жесток и паршив. Вот такой:
Будда сидит, и вселенная в коме. В полном покое. В тотальной нирване.
Вечер с тобой разделю на балконе. Пиво и пиццу - на старом диване.
Anais, у меня все написанное тобой вызывает такие разные эмоции - и любовь к ним двоим переполняет и невероятная нежность и щемящая грусть и тоска одновременно Сентиментальная я стала к старости
Quote (MarishkaM)
они бессмертны
ЭТО ТАК
Robert Sean Leonard - he's a man I would put my life in his hands, and almost have on occasion (с) H. Laurie
Забавно, как мы подсажены на эти отношения, стоит лишь увидеть слова о балконе, пиве и диване, как что-то переворачивается в душе - мечта о несбывшемся или переоценка того, что есть. Вроде бы простые вещи приобретают какой-то глубокий смысл, и радостно за тех, кто видит это сейчас, а не в дымке ностальгии.
Думаю, некоторая переоценка имеет место быть Мы немного идеаллизируем их тандем. Наверное это мечта о близнеце, о такой совместимости, которая по ту сторону слов, о родстве душ, каком-то таком судьбоносном и фатальном. Дружба до смерти. Ахилл и Патрокл, Рене и Риварес (кстати, наиболее похожая пара и вообще, по-моему, первый слеш в истории литературы ), Атос и д'Артаньян, только в бытовой романтике Но это не только наши идеаллиации, сценарии последних сезонов, и особенно финал восьмого, сами нас туда завели И да, они бессмертны, и никакой ностальгии в этом нет __________________________________________________________________
Проходят часов пять, за которые успеваю выпить бадью кофе и почувствовать головокружение и слабость. Портье составляет мне компанию, и рассказывает истории из жизни своей матушки. Киваю головой и изредка поддакиваю. В благодарность за кофе даю рекомендации по способам сосуществования с гемахромотозом.
Со стоянки раздается настырное бибиканье, в котором можно распознать мотив "Знамени, усыпанного звездами".
- Берегите вашего Дракулу, - напутствует портье на прощание, - не позволяйте ему столько пить, а то, упаси господь, тоже подхватит гемо.
- Я только что разгадал одну из темных загадок истории, - сообщает развеселый Хаус, - и познакомился с ликвидаторами Александра Вовка! Душманы получили политическое убежище в Кентукки и теперь работают на бензоколонке "Шелл". - Хаус внимательно на меня смотрит. - По выражению твоего лица я заключаю, что ты думаешь, что они мне соврали, - расстраивается он. - Вот гады. Ну и хрен с ними. Зато я заработал пятьдесят баксов.
Молчу.
- И ты даже не хочешь узнать как?
- Хаус...
- В общем, я предложил им нажарить куриц и продавать их клиентам в ведрах. Вначале они, идиоты, отпирались, но потом я им рассказал, что с куриц на бензоколонках в Луисвилле зарождаются великие империи, и это их убедило.
- Хаус...
- Успех был ошеломляющим, Уилсон. Мы продали двадцать три курицы и разделили долю. Как генератор идеи, я получил сорок процентов. Жаль, что курицы в ведрах уже запатентованы - мы могли бы стать миллионерами.
- Хаус!
- Тебе не нравится мой способ зарабатывать на жизнь? Ты опять меня осуждаешь. Диагностировать болезни я больше не могу, так позволь мне хотя бы разводить куриц.
Решение не раздражаться все еще действенно. То ли это следствие слишком большого количества кофе, то ли мешков под глазами Хауса.
- Мог бы хоть раз в жизни подумать о своем друге, и притащить ему одну несчастную курицу, - Хаус смягчается.
- Все ведра закончились, - и я решаюсь прорваться.
- Ты не спишь уже вторые сутки, - говорю.
- А твоя фамилия - Уилсон.
- И долго ты собираешься от меня скрывать, что у тебя опять начались ...
Истерический вой гудка длится бесконечно. Потом прекращается. Делаю еще одну попытку:
- Я не буду делать вид ...
Хаус снова жмет на гудок локтем.
- Да выслушай же...
И снова. Потом он оборачивается ко мне, вопросительно приподнимает бровь. Убедившись, что мой рот закрыт, убирает локоть с гудка.
- С тобой можно справиться только методами Павлова.
Отворачиваюсь к окну и заставляю себя сосредоточиться на пейзаже. Мимо проносятся деревья, электрические столбы, торговые центры, изредка вырастают хай-тековские хромированные многоэтажки с зеркальными окнами, еще деревья, еще столбы, еще центры, низенькие коттеджи, и город остается позади, сменившись холмистой местностью, по которой кое-где разбросаны белые изгороди, колючие проволоки заборов и пасущийся за ними скот.
Молчим, и пытаюсь подобрать определение молчанию, которое между нами повисло. На удивление, оно не напряженное, мягкое как пуховое одеяло, и такое же звуконепроницаемое. Этот диагноз молчания не радует, потому что такое оно никогда не взорвется. Предельно ясно, что информацию обрабатываем ту же, только в разных режимах. Мой монитор выдает "Беспокоюсь", Хауса - "Не понимаю".
Дорога петляет по холмам, и с верхушки одного из них видна полицейская машина в низине, от силы полмили от нас. Скорее всего, дежурная автоинспекция, ничего более. И они нас заметили, красноречиво включили мигалки. На самом деле удивительно, что до сих пор нам удавалось избежать копов. Что ж, видимо, свою долю удачи мы израсходовали. Зачем позволил Хаусу сесть за руль? Почему не включил навигатор? Почему не настоял, чтобы сбавил скорость? Чем я думал? Когда я вообще в последнее время о чем-то задумывался? О будущем Хауса, например. Какая дурацкая опрометчивость! Черт возьми, и как банально. Какой идиотизм закончить путешествие таким паршивым образом. Что его ждет? Сколько ему дадут? И даже если не так уж много, что он будет делать, выйдя на свободу? Все его мосты сожжены. Ни одного не осталось. Тревога клещами впивается в живот, смешивается со жгучим чувством вины. За какую-то долю секунды успеваю попрощаться и расстаться. С дорогой. С совестью. С Хаусом. С собственной жизнью.
- Мне так жаль, Хаус. Прости меня, - оборачиваюсь к нему. Его лицо предельно сосредоточенно и отражает внутреннюю борьбу.
- И мне жаль, - говорит он. - Мне жаль, что ты не беременная женщина.
- И что теперь? - спрашиваю как последний дебил, потому что невообразимым образом до сих пор верю, что он найдет какой-то выход. Настолько верю, что даже не пытаюсь найти его сам.
- Дай руку, - говорит Хаус, не отводя глаз от дороги.
- Что?
Синее и красное стремительно увеличиваются в лобовом стекле.
- Руку свою дай мне! - рявкает. - Сейчас!
Протягиваю руку, намереваясь накрыть левой ладонью его правую. Прежде, чем успеваю хоть что-либо осознать, Хаус лезет в карман, достает нож, отобранный у Наны, переворачивает мою руку тыльной стороной кверху и одним точным хирургическим движением рассекает ее лезвием от центра ладони до сгиба локтя. Еще секунда, и кровь хлещет фонтаном из вены. Хаус возвращает нож в карман. Еще секунда, и болевой шок лишает меня дара речи. Еще секунда, и Хаус швыряет мне тряпку для мытья машинных окон, извлеченную из бардачка между сиденьями.
Сквозь туманные пары, медленно проникающие в сознание, понимаю, что Хаус открывает окно и приостанавливает машину, к которой направляется пожилой полицейский:
- Служба автоинспекции штата Индианы. Ваши док..., - полицейский прерывается, заметив рядом с водителем побелевшего субъекта, прижимающего тряпку к окровавленной руке.
Сбивчиво, задыхаясь от волнения, Хаус окатывает полицейского потоком фраз, тыча в меня пальцем:
- Забор... тут на ферме.... мы пытались починить забор ... там колючая проволока... он напоролся же... я ему говорю, перчатки надень, а он... козел... она ржавая, может быть заражение крови... ближайший медпункт.
- В Нью-Олбани, три мили на запад, сверните на шестьдесят четвертую.
- Да, знаю, знаю...туда и везу... всю жизнь тут прожил... прадедушка еще в тысяча...
- Ясно, ясно. Не буду вас задерживать. Но езжайте осторожно. Удачи, сэр. Бог в помощь!
- Спасибо, надеюсь, все с этим придурком обойдется.
Хаус жмет на газ, и полицейский пост остается позади.
- Пронесло, - говорит. - Видишь, как просто? Эй, Уилсон, ты чего? Пронесло же!
Колючие проволоки раздирают руку на части, и по-прежнему нет никакой возможности вымолвить ни слова. Хаус отвлекается от дороги и смотрит на меня. В его взгляде невероятным образом смешались удовольствие и налет испуга. Как будто он только что украл из магазина жевательную резинку и бежит с ней к маме, не решив окончательно, раздуваться ему от гордости или ожидать наказания. Но, в любом случае, он еще не в том возрасте, в котором уже развилась способность брать на себя ответственность за свои поступки.
- Ты мог меня убить! - от такой вопиющей инфантильности слова вырываются сами собой.
- Я не знал, что ты придерживаешься такого низкого мнения о моих хирургических дарованиях. Я ни за что бы не задел лучевую артерию, даже если бы резал тебя с завязанными глазами, - оскорбляется он. - Спорим?
Кровь заляпала всю одежду. Зажимая порез тряпкой, лезу на заднее сидение и достаю из рюкзака футболку, чтобы замотать ей руку. Из все того же бардачка Хаус извлекает бутылку виски, в которой жидкость плещется на самом дне.
- Tы прямо как барышня кисейная. Каждый раз падаешь в обморок от вида собственной крови. Порез неглубокий. Hа тебе и так все заживает как на собаке.
Все намерения сохранять хладнокровие улетают в трубу. Возмущение снова накаляется во мне как на гриле. На стенках гиппокампа появляется образ несущегося прямо на меня темно-синего автомобиля, который пытаюсь остановить собственным телом, точно как дебил. Дебил. Идиот. Раб.
- Я левша, если ты позабыл, что я теперь буду делать без левой руки?!
- Интересно, что ты собирался с ней делать, - даже не пытаяется сдержать усмешку, даже ради приличия не пытается. - Писать пером мемуары?
Еще один мемуар настигает меня, бьет наотмашь по лицу. Раскуроченная как после погрома гостиная, расколотый вдребезги стеклянный журнальный столик у старого дивана. Скальпели, ножницы, шприцы. Ванна, утопающая в крови. Идиот. Какой же я безмозглый идиот.
И еще один, свежий. Вчерашний. Лежу на грязном полу туалета, а он стоит себе у стенки и читает душеспасительные лекции трудному подростку. А как же, подростка еще можно спасти, можно изменить его жизнь, можно почувствовать себя всемогущим, грандиозным, сверхчеловеком. Можно еще раз утвердиться в своей правоте. Со мной это уже не сработает, меня уже незачем спасать, потому что со мной правота более не доказуема. Она так же бесполезна для него, как вся моя оставшаяся жизнь. Ею можно пожертвовать.
Связываться с Хаусом - все равно, что связываться с сумасшедшим. С непредсказуемым, несбалансированным, неконтролируемым бордерляйном, который сегодня в вас души не чает, а завтра презирает, или, еще того хуже, с полным равнодушием проходит мимо, даже не удостоив снисходительным взглядом. И нет никакой возможности предугадать, что послужит перемене его отношения; внезапно зарядившей ливень, невкусный бутерброд или не с той интонацией брошенное "пока".
"Сам ты бордерляйн", сказал бы Хаус. "Я предсказуем в своей непредсказуемости и стабилен в своей нестабильности. Это твое отношение ко мне меняется по десять раз за сутки".
Но мне все равно, что он сказал бы. Я устал. Мне плохо. Я умираю. У меня печет и горит рука, которую он располосовал ради спасения собственной задницы, даже не потрудившись попросить разрешения. Я думаю о себе. Я обязан подумать о себе. Чего я хочу? Я хочу спать. Я хочу отдохнуть. Я хочу покоя. Я хочу, чтобы эта трещина внутри оставила меня в покое. Какого хрена я вообще ввязался в эту авантюру? У меня были пять или шесть месяцев, которые я мог провести в мире, уюте и тишине, в окружении родственников, друзей и знакомых. Или, на худой конец, просто врачей и медсестер, которые позаботились бы обо мне если не с душой, так хоть профессионально. Умирать скучно? Сейчас бы все отдал за право умереть в кромешной скукоте.
Лежа в мягкой и теплой постели, я предавался бы воспоминаниям, и... да, написал бы автобиографию, почему бы и нет? Неужели моя жизнь была настолько бесконфликтной, что ее не хватит даже на какиx-то сто страниц?
- Прости... Уилсон, я не хотел делать тебе больно... серьезно, - надломленный голос с огромным усилием формирующейся в слова закрадывается на дно трещины и сглаживает ее углы холодным цементом. - Я просто не нашел другого выхода. Наверное, он был. Должен был быть. Я не успел додуматься. Я был... неправ.
Но это не только наши идеаллиации, сценарии последних сезонов, и особенно финал восьмого, сами нас туда завели
Так это они нас туда завели или мы туда завели их? (да, меня зовут абракадабра и у меня мания величия:) ).
Quote (Anais)
Какого хрена я вообще ввязался в эту авантюру?
Вот он, вопрос вопросов. Какого того самого правильный вроде бы Уилсон поступил вопреки логике действия всякого правильного человека, и вместо попыток спастись сразу выбрал стратегию поднятия лапок? Он так сильно отравлен Хаусом?
Так это они нас туда завели или мы туда завели их?
*хаусовским тоном* Напоминаю, что взаимосвязь не всегда есть причинно-следственность А вообще хочется думать, что не сценаристы и не мы, а мистер Лори и РШЛ.
Quote (abracadabra)
вопрос вопросов
Думаю таки отравлен. Лучше - пропитан Решил, наверное, что два года медленного умирания лучше чем полгода быстрого. В этом что-то есть.
Этот мир когда-то был плотно склеен. Oн не знал расколов, разлук и трещин. И земля большая звалась Пангеей. Демиург достал молоток и клещи. Изменился мир (по морям рассеян).
Не способны люди? Тебе виднее.
Паоли, Индиана. Предпоследний штат. Очередная дыра посреди ничего. Паркуемся у довольно пристойно выглядящего дайнера "Две сестры". За окнами - белая городская ратуша, утопающая в парковой зелени. Озираемся в поисках свободного столика.
- Грегори Хаус!
Этого еще не хватало. Хаус инстинктивно оборачивается на изумленный возглас. Или, скорее, выдох.
Миловидная женщина в длинном платье встает со стула, и у нее вид попавшей во власть наваждения. Потом она еще раз завороженно повторяет его имя.
- Вы меня с кем-то спутали, - сдавленно произносит Хаус и, поворачиваясь к ней спиной, садится за пустой стол.
- Кто это? - только и успеваю спросить, как она уже стоит возле нас, и я готов поклясться, что у нее глаза на мокром месте, хоть она и улыбается.
- Впервые вижу это женщину, - говорит Хаус, - понятия не имею кто она такая.
-Ты не помнишь? - говорит она, - Слишком много тогда было лекарств? - улыбка у нее открытая, светлая, и странный акцент.
- Не понимаю о чем вы, - говорит, и подозреваю, что он врет.
Ee улыбка становится еще шире, по мере узнавания, наверное, или образующихся теней на стенах ее гиппокампа.
- А я ни разу не пожалела. И если бы я оказалась там еще раз, сделала бы тоже самое. И ещe раз. И еще. В каждой из отведенных мне жизней.
- Странный у этой женщины способ знакомиться с мужиками, - говорит Хаус и отводит глаза. - Не хочу вас разочаровывать, но я занят. Жена и трое детей. И я ей не изменяю.
- Я рассталась с мужем, - говорит она с некоторой грустью, - и ребенка оставила у него. С ним ему лучше. Ужасно - любить свободу, когда у тебя есть дети. Ты вылечился?
- А она не первая, кто путает меня с этим Хаусом, - говорит Хаус и глотает две таблетки викодина. - Должно быть, это незабываемый в своей привлекательности тип. Я даже погуглил его однажды. Oчень сожалею, но выяснилось, что он трагически погиб этим маем. Сгорел в пожаре.
- Давно пора, - она мне определенно нравится, и почему-то сходу ей доверяю, - у него было слишком много багажа за плечами. Я тут с Энни. Может, поздороваешься с ней? У нее тоже найдется за что тебя благодарить. В каком-то смысле. Она дает концерт в местной консерватории. Хотите контрамарку на двоих?
- Какой концерт? - спрашиваю.
- Виолончельный.
- Сходим?
- Терпеть не могу классическую музыку, - ворчит Хаус. - Особенно Дворжакa.
- Дворжакa не будет. Только Брамс, Шуман и Дебюсси .
Она достает из сумочки два билета и кладет на стол.
- Я даже не очень удивляюсь, что мы встретились, - говорит она, - закон парных случаев.
- Tакого закона существует. Эзотерическое бормотание, основанное на эвристической ошибке мышления. Когда вы настроены что-то увидеть, и потом это что-то вдруг вырастает перед вашими глазами, не делайте вывод, что это ангелы вам его послали. Вы просто не сумели обратить внимание ни на что другое.
Хаус вскидывает на нее глаза, в которых читаю нечто мне незнакомое: не то обиду, не то сожаление, искренние, словно это ему самому впервые сообщили, что ангелы - эзотерический блеф.
- Ты прав, - говорит она, - я действительно давно настроена тебя увидеть. Так увидимся на концерте, - не спрашивает, утверждает, и возвращается к своему столику.
Хаус выглядит мрачнее тучи, и, не таясь, проглатывает еще одну таблетку.
- Пациентка?
Хаус не отвечает.
- Родственница пациентки?
На фоне тучи особенно ярко полыхают молнии, еще сильнее воспламеняя мое любопытство.
- Нет, - говорит, глядя сквозь меня, - я был пациентом. - Ее? - Что-то в этом роде. - Ты никогда не рассказывал мне о ней. - И сейчас не горю желанием. - Она сделала тебе больно? - И да и нет. - Загадочная женщина. И ты такой загадочный.
В последний раз на моей памяти такое выражение появилось на его лице после катастрофы в Трентоне. Только тогда оно было чуть менее похоронным.
- Она однажды включилa во мне то, что ты обожаешь называть эмоциями, - говорит Хаус, но вовсе не мне, - и выключила. За последнее я должен быть ей благодарен. Я чуть было не начал их переоценивать.
- Тебе не понравились эмоции?
- Это было не настоящими эмоциями, а излишней активностью дофаминных путей, вкупе с плохо подобранной дозой галоперидола.
- Значит, она выключила твои ненастоящие эмоции, изменив дозу галоперидола.
Хаус не возражает.
- Ты не должен передо мной оправдываться из-за того, что к кому-то что-то испытывал.
- Да ничего я ни к кому не испытывал, - протест его хилый и тоже будто чужой. - Так, случайная встреча. Пошли отсюда.
- Cемиунцевый гамбургер с яичницей, эмменталем, жареным луком и грибами плачет по мне сочными кровавыми слезами. Не отказывай в последнем желании гамбургеру.
- Я сыт по горло утренними курицами. Подожду тебя в машине.
Приходится поедать завернутые гамбургеры на скамейке в парке.
Задумчивый Хаус бросает гальку в уток, плавающих по искусственному пруду. Закатное солнце лижет классические колонны ратуши, ложится на белое яблочной дымкой, высекает искры изумрудов из густой листвы. Стайка уток с криком взлетает, устремляется в небо.
Хаус подбрасывает камeшек и пытается поймать его ртом. Мимо. Промах он вымещает на крупном селезне, который с негодованием хлопает крыльями. Радужные брызги летят во все стороны.
Xорошо. Tак хорошо, как не было очень давно, может быть, много месяцев, или даже лет. Меня переполняет невесомость, и в этой невесомости сверкающим хвостом кометы проносится эмоция. У этой эмоции всегда одно название, хоть она всегда такая разная. И я даже не уверен, кому из нас двоих она принадлежит. Хаус поворачивается ко мне и ничего не говорит. Не надо, я понял.
- Не знаю, как ты, но я иду на концерт, - смотрю на часы, - через сорок минут начало. - С каких пор ты интересуешься классической музыкой? - С тех самых, с которых ты ею не интересуешься. - Ты не можешь отличить Чайковского от Баха, не говоря уже о Брамсе от Шумана. - Но я умею отличить Брамса от Чайковского. Думаю, этого достаточно, чтобы насладиться виолончелью. Кроме того, ты еще не искупил свою вину за покушение на мою и так короткую жизнь. Ты передо мной в долгу. - Я ничего тебе не должен, Уилсон. И никогда не был должен. - С таким подходом не удивительно, что ты живешь на моем иждивении последние четыре месяца. - Давай не будем о деньгах, это так пошло. - Давай тогда о музыке. Напой мне своего Дворжакa.
Он еле заметно улыбается. Так, как будто позволил себе заметить хвост кометы, пролетающей по его дофаминным путям.
В камерный зал мы заходим перед самым началом, когда свет уже приглушен, но женщина в длинном платье, она же - конферансье, успевает заметить Хауса, и улыбнуться с облегчением и благодарностью. Во время программы она периодически ищет его взглядом, но Хаус делает вид, что не замечает.
Исподтишка подглядываю за ним. Он сосредоточен на смычке, и его пальцы беззвучно аккомпанируют виолончелистке. Первый Венгерский танец, исполняемый в сопровождении совсем юной скрипачки, проделывает с ним нечто мне не понятное. В течениe этих трех минут он будто озаряется светом, источник которого мне не виден. Черты его лица смягчаются и разглаживаются. Помню его таким, смутно, но помню.
Лет сто назад, когда его исследование по диагностированию анаэробной инфекции подверглoсь критике всех без исключения профессоров медицинского факультета "Джона Хопкинса", oн носил в себе этот свет дня два. Спросил его тогда, чему он так радуется. "Я не радуюсь", - ответил Хаус, - "я формирую Пангею". Поскольку Хаус всегда утверждал, что люди не меняются, был уверен, что Пангею он формирует в академических медицинских кругах, и больше вопросов не возникло.
Смотрю на него, озаренного этим странным ореолом, и те его древние слова вдруг приобретают совсем другой смысл.
- Ты удовлетворен? - спрашивает Хаус во время финальных оваций. - Еще бы! - отвечаю. - Прекрасная музыка. - Теперь можно отчаливать? - Кажется, путь отрезан.
Она стоит в проходе у последнего ряда и улыбается. Немного грустно, немного радостно, умеренно и спокойно. Хаус встает с кресла и подходит к ней. Просто стоит и смотрит, вцепившись в трость обеими руками. Она берет его руку и прижимает к своей щеке.
- Пойдем, - говорит, - в гостинице есть рояль.
Хаус оборачивается ко мне и смотрит, как просит. Позволения, одобрения, прощения или просто понимания. Cловно не знает, что все это принадлежит ему по праву.
- Странный у этой женщины способ знакомиться с мужиками, - говорит Хаус, и отводит глаза. - Не хочу вас разочаровывать, но я занят. Жена и трое детей. И я ей не изменяю. - Я рассталась с мужем, - говорит она с некоторой грустью, - и ребенка оставила у него. С ним ему лучше. Ужасно - любить свободу, когда у тебя есть дети. Ты вылечился? - А она не первая, кто путает меня с этим Хаусом, - говорит Хаус, и глотает две таблетки викодина - Должно быть, это очень привлекательный и незабываемый тип. Я даже погуглил его однажды. Выяснилось, что он трагически погиб этим маем. Сгорел в пожаре. - Давно пора, - она мне определенно нравится, и почему-то сходу ей доверяю, - у него было слишком много багажа за плечами. Я тут с Энни. Может, поздороваешься с ней? У нее тоже найдется за что тебя благодарить. В каком-то смысле. Она дает концерт в местной консерватории. Хотите контрамарку на двоих?
Quote (Anais)
Хаус оборачивается ко мне, и смотрит, как просит. Позволения, одобрения, прощения, или просто понимания, словно не знает, что все это принадлежит ему по праву.
(снова и снова перечитывает, ничего не говорит, потому что мысли беспорядочны, как бы автора не спугнуть) Dixi et animam levavi
Буквы расплываются перед глазами. Сердце трепещет. Тушь течет. *волнуется*
P.S. Напомнило
– Я Клэр Эбшир, – отвечает девушка. – Я знала тебя, когда была маленькой девочкой… Она приглашает меня на обед. Окончательно обалдев, я принимаю приглашение. Она глаз от меня не отводит, хотя я небрит, с похмелья и вообще не в лучшей форме. Мы собираемся встретиться вечером, в «Бью Тай», и Клэр, убедившись, что я никуда от нее не денусь, убегает из читального зала. Я еду в лифте, все еще не придя в себя, и постепенно до меня доходит, что выигрышный лотерейный билет, брошенный мною в будущем, каким-то образом нашел меня в настоящем. Мне становится смешно. Я прохожу через вестибюль и, спускаясь по ступеням на улицу, вижу, как Клэр бежит через парк Вашингтона, подпрыгивая и крича от радости, и я чуть не плачу, сам не знаю почему. (с) Жена путешественника во времени.
Лидия, конечно, не прыгала, но в душе, наверное, чувствовала то же самое. Клэр ждала Генри два года. Лидия Хауса - три
Сообщение отредактировал Shady_Lady - Пятница, 05.10.2012, 15:57
Данный проект является некоммерческим, поэтому авторы не несут никакой материальной выгоды.
Все используемые аудиовизуальные материалы, размещенные на сайте, являются собственностью их изготовителя (владельца прав) и охраняются Законом РФ "Об авторском праве и смежных правах", а также международными правовыми конвенциями. Эти материалы предназначены только для ознакомления - для прочих целей Вы должны купить лицензионную запись.
Если Вы оставляете у себя в каком-либо виде эти аудиовизуальные материалы, но не приобретаете соответствующую лицензионную запись - Вы нарушаете законы об Интеллектуальной собственности и Авторском праве, что может повлечь за собой преследование по соответствующим статьям существующего законодательства.
И вообще у Вас, Anais, всё очень глубоко прописано. Спасибо!
от всего сердца, дорогой автор! 
