Добавлено (11.07.2012, 21:57)
---------------------------------------------
И ещё прода...

Ночью боль просыпается, злая и голодная, и вгрызается в его ногу, хлюпая и чавкая от жадности, торопливо давясь кусками полупрожёванной плоти. Её нападение так свирепо и стремительно, что Хаус начинает кричать, не успев проснуться. Принятый с вечера викодин, мазь с анестетиком – всё побоку, как не имеющее ровно никакого значения. Судороги рвут остатки мышц, кости словно превратились в колючее крошево, оголённые нервы коротят и искрят разрядами. Такого с ним ещё не было с первого дня после некрэктомии. Боль невыносимая, неописуемая, боль такая, что за короткое время, пока Уилсон успевает подбежать к нему – а он не спал и просыпаться времени ему, стало быть, не нужно было – Хаус успевает рассадить о диванный подлокотник костяшки пальцев.
- Ты что?! Ты что?! Нога? Так сильно?
- Нет!!! Нет, твою мать, не сильно! Слабо! Просто щекотка, чёрт!!! Есть у тебя что-нибудь? Морфий?
- Дома? – глупо спрашивает растерявшийся Уилсон.
- В трусах, так твою... – Хаус снова обрушивает удар на подлокотник, рискуя сломать пальцы.
Он по-прежнему в распоротых джинсах – в них и спал, только куртку Уилсон с него стащил - и Уилсон видит, что вся нога его от колена вниз белая, восковая. Он ищет пульс, но не находит его ни на стопе, ни в подколенной ямке. Более того, вся ступня на ощупь холодная. Пока он проделывает это, Хаус притихает, но не потому, что притихает боль, а потому что её заглушает ужас навязчивого дежа-вю.
- Срочно в больницу, - говорит Уилсон тоном, не допускающим возражений. Это уже какой-то другой Уилсон – собранный, уверенный в себе, умеющий говорить тоном, не допускающим возражений.
Хаусу, однако, наплевать на то, в какой ипостаси пребывает Д.Э.Уилсон.
- Не поеду никуда. Введи морфий.
Уилсон вздыхает и переходит к разъяснениям.
– У тебя острая ишемия – скорее всего, из-за травмы. Если не восстановить кровоток в ближайшие часы, ноге конец. Ты полжизни с ней носишься, как курица с яйцом – думаю, потерять её тебе всё ещё жалко.
- Именно поэтому и не собираюсь отдаваться на милость принстонских коновалов.
Уилсон, наконец, теряет терпение.
- У тебя инфаркт задней группы мышц голени, идиот! – орёт он. – Ты помнишь , чем это в прошлый раз кончилось? Ты хочешь ампутации? Ты, может быть, хочешь всё сначала начать? Я – не Кадди, не Стейси Уорнер, я тебя, козла, свяжу и оттяпаю тебе всё по яйца, ты понял? А потом, если хочешь, подавай на меня в суд!
- Да введи мне уже морфий! – ответно орёт Хаус. – Давай! После поговорим!
- Нет у меня морфия, введу трамадол.
- Не ври! У онколога нет морфия?
- На кой чёрт он мне? Я же не закидываюсь.
- Мог бы хоть для меня заначку сделать, жадина!
- Вот твоя заначка, - Хаусу падает на грудь оранжевый пузырёк. – Глотай, только не перебери с дозой. Сейчас уколю - и поехали к хирургам. Давай, - он вводит трамадол, но это – пустышка вместо молока плачущему от голода младенцу. Проблемы не решит, кровоток не восстановит, ногу не спасёт. Единственный эффект – через несколько минут Хаус может говорить, а не только орать и хрипеть. И он говорит, презрительно сплёвывая слова:
- Да хирургам только дай волю, непременно что-нибудь оттяпают. Их медицине на рынке в мясном ряду учат. Это моя нога.
- Уже почти не твоя. Некроз развивается. Мёртвая плоть – ничья.
- Вколи мне гепарин, вколи киназу – что тебя, учить надо, что ли?
- После травмы, без контроля свёртывания? Хаус, не дури. Ты же умереть можешь, дурак!
- Хочу умереть здесь, - заявляет Хаус резко и громко. – Не в скорой. Не в больнице. Ты не можешь так со мной поступить. Введи гепарин!
Уилсон беспомощно всплёскивает руками и шумно ударяет себя по бёдрам:
- Как-кая же ты злопамятная сволочь, оказывается! Я звоню Чейзу.
- Зачем?
- Затем, что он, по крайней мере, хирург.
- Вытащишь парня из постели его девчонки? На тебя это не похоже.
- Я скажу, что у меня не было выхода, что незнакомых врачей ты боишься, потому что у тебя синдром аспергера и частичный савантизм. И ещё потому что ты не можешь принять официального «как должно», и тебе всегда надо на грани фола.
- Уилсон, если бы я всегда шёл на поводу официального «как должно», знаешь, где бы ты был сейчас?
Хаус понимает, что это удар ниже пояса. Но он готов пустить сейчас в ход абсолютно всё. Его старая фобия пустила корни и расцвела пышным цветом. Он уже знает, что хирург скажет, осмотрев его искалеченную ногу. «Вам давно нужно было сделать ампутацию. На протезе вы вели бы почти обычный образ жизни, вас не мучали бы боли, вы не сделались бы наркоманом». «Я не разрушил бы свою жизнь, - неизбежно продолжит он этот список. – Стейси не ушла бы от меня, Эмбер не умерла, Кадди не уехала, у Уилсона не было бы рака, а если бы и был, я бы ни за что его не спас, потому что тогда я был бы другим, мне было бы небезразлично «как должно», и Чейз не взялся бы оперировать средостение, заполненное опухолью гигантских размеров, и мы не мчались бы, обгоняя ветер».
Он лежит, зажмурив глаза от боли, чуть поутихшей после трамадола, но всё ещё очень сильной, и слушает тихое попискивание клавиш на телефоне Уилсона.
«Я тебя разбудил? Прости, пожалуйста. Мне... нам нужна твоя помощь. У Хауса, похоже, тромбоэмболия подколенной артерии... Да, стопа и выше... Очень сильная... Наверное, да... Он не хочет, отказывается... Да, конечно, это не выход... Я это понимаю не хуже тебя... Он тоже понимает... Нет-нет... Ты его знаешь, и я его знаю, и поэтому... да, именно поэтому – ты... хорошо, Чейз... спасибо, Чейз. Я буду ждать».
Он нажимает «отбой» и смотрит на Хауса с облегчением и укоризненно. Его облегчение Хаусу очень даже понятно – Уилсон свалил на чужие плечи часть ответственности. С укоризной тоже всё, в общем, ясно. Неясно, что будет дальше и каким образом приезд Чейза восстановит кровообращение в его многострадальной ноге.
- Надеешься, Чейз мне ногу оттяпает, а я с ним и не справлюсь?
Уилсон кусает губы. Вдруг присаживается на корточки – так, чтобы глаза оказались прямо напротив глаз лежащего Хауса.
- Грэг... – снова он произносит это мягко, без всякого ржавого жестяного громыхания. – Я всё сделаю для тебя и для твоей ноги. Понимаешь? Всё. Но выбирая между ней и тобой, я выберу тебя.
И его глаза сейчас не щенячьи, не волчьи, даже не глаза Кайла Кэллоуэя. Хаус вдруг понимает, что, кажется, впервые в жизни видит просто глаза Джеймса Уилсона.