Добавлено (21.07.2012, 22:14)
---------------------------------------------
Он не совсем понимает смысл слов Хауса. Двадцать девятое февраля високосного года бывает редко – раз в четыре года. Может быть, Хаус имел в виду, что так же редко Уилсон бывает ему по-настоящему необходим. А всё остальное время он его едва терпит? Непонятно. Что он этим хотел сказать? Хаус редко говорит прямо, не облекая мысль в пелену метафор.
- При чём здесь двадцать девятое февраля? – прямо спрашивает он, когда Хаус возвращается.
- Високосный год – плохой год, ты, наверное, что-то слышал об этом? – Хаус перетягивает его руку выше локтя жгутом. – Давай, накачай вену. И по-настоящему плох он из-за этого дня, двадцать девятого февраля. Ты следишь за моей мыслью?
- Да. Я не знаю только, к чему ты ведёшь.
- Жизнь – дерьмо, - говорит Хаус, снимая колпачок с иглы. – Я это знаю, и ты это знаешь – это не обсуждается. Жизнь – страдания и боль, но мы на это подписались и нас, в общем, это устраивает. Мы даже ловим своеобразный кайф, когда страданий чуть меньше, а боль чуть слабее. Как ты в КТ-сканере сегодня, например... не дёргайся – вену проткну. Но иногда... иногда... нам приходит мысль: а на хрена всё это нужно, когда закончится всё равно всё одинаково: пип-пип-пи-и-и, - Хаус изображает звук кардиомонитора, пишущего прямую линию кардиограммы. – И тогда мы задумываемся, стоит ли продолжать агонию. У меня это бывает с периодичностью наступления двадцать девятого февраля, примерно раз в четыре года. У тебя, я знаю, чаще. Когда дерьма становится так много, что оно хлещет через край. Когда я должен ехать в Мейфилд, чтобы меня там заперли подальше от викодина и пациентов, когда я жалею о том, что не дал отрезать чёртову ногу, когда я стою на перилах балкона, и мне не хочется научиться летать. И именно тогда откуда-нибудь непременно появляется твоя агрессивно виноватая физиономия или твой звонок на мобильник, и ты начинаешь выедать мне мозг, и я опять хочу вернуться хотя бы для того, чтобы в очередной раз отщёлкать тебя по носу.
- Ты... хочешь сказать, что раз в четыре года я спасаю тебя... от тебя? – недоверчиво щурится Уилсон, наклонив голову чуть набок.
- Вот видишь: ты уже снова за своё, - смеётся Хаус. Но Уилсону не смешно – скорее, тревожно.
- А разве сейчас двадцать девятое февраля? – подозрительно спрашивает он.
Вот теперь Хаус больше не смеётся – забытая на лице улыбка становится кривой усмешкой:
- Ну, вообще-то, судя по тому, как чувствует себя моя нога, вот-вот наступит.
- Ты идиот, - пугается Уилсон. – Что же ты молчишь? Меньше суток после эмболэктомии, ты всё время на ногах, и...
- ...и ты это только сейчас понял, - насмешливо договаривает Хаус.
Уилсон зажмуривает глаза и плотно сжимает губы, словно ему больно. Ведь и в самом деле, Хаус на ногах именно из-за него, а ему ещё пришла блажь погонять на мотоцикле. Но он не хотел наплевать на Хауса, он как-то упустил из виду. Хаус целый день был такой, как всегда – хромал, язвил, спасал... Он просто забыл про вчерашнюю аварию и ночную операцию, так ловко и блестяще проделанную Чейзом. Просто забыл, потому что ничто в Хаусе не напоминало об этом. Он умеет не напоминать, а сам Уилсон? Чужое зеркало без своего лица, если он не станет напоминать, его и не вспомнят, особенно рядом с Хаусом. Уилсон чувствует, как его щёки начинают гореть.
- Прости, Хаус... - в его голосе, действительно, что-то очень похожее на агрессивную виноватость.
- Подожди... За что?
- За остальные тысячу четыреста шестьдесят дней. Но... как бы я ни сожалел об этом, – он вдруг вздёргивает подбородок, и агрессивная виноватость становится теперь, скорее уж, виноватой агрессией, – я же ведь всё равно не изменюсь! Ты знаешь, что я хотел... что я пытался...
- Люди не меняются, Уилсон. Ты в этом не виноват. Я – тоже. Мы обречены друг другу такими, какие есть. Расслабься хоть раз в тысячу четыреста... сколько там? Ты, кстати, сосчитал или знал заранее?
Раздавшийся у входной двери звонок мешает Уилсону ответить. Хаус, громко откликнувшись, отправляется в прихожую открывать дверь. Он возвращается не слишком скоро, одной рукой тяжело опираясь на трость, другой прижимая к груди и животу пакеты с едой, и видит, что Уилсон успел заснуть под капельницей.