Добавлено (19.06.2012, 21:05)
---------------------------------------------
Продолжение
"Сердце для Уилсона"

По лицу Чейза течёт пот. Его приходится то и дело вытирать, и сестра Джилл занята только этим. Опухоль похожа на осьминога, протянувшего щупальца к сердцу, к лёгким. Химия не прошла даром – осьминог скорчился, слегка усох, но он всё ещё жив и коварно обламывает щупальца, как ящерица хвост, чтобы спрятав в укромном месте, отрастить из обломка нового осьминога.
Внезапно всё поле заливает кровью – задет какой-то сосуд. Кровь тёмная, течёт, а не бьёт фонтаном – значит, это вена. Чейз пережимает и ушивает, а сам опасливо косится на извивающуюся, как толстая змея, дугу аорты.
Оперировать на средостении – мука для хирурга. Там идёт бешеный танец, лишь чуть-чуть смягчённый релаксантами. Под тонким пергаментом перикарда поворачивается с боку на бок сердце, вздымаются и опадают серовато-розовые плевральные мешки, шевелятся артерии и вены.
Страшно задеть, даже дотронуться. Это как карточный домик, рядом с которым и дышать-то опасно. А поражённые метастазами лимфоузлы забились в коронарный пучок.
- Тупым путём, - не выдержав, подсказывает онкохирург Леблен. Он – ассистент, и ассистирует прекрасно, но сейчас Чейз досадливо морщится – зачем говорить под руку? Он сам знает, что тупой путь предпочтительнее там, где легко перервать тонкие, но прочные нити, связывающие тело и душу. Он осторожен.
Главное, абстрагироваться. Не думать о том, что это раскрытое, как кровавый гранат, средостение – часовой механизм с пожизненным заводом в человеческой груди, и что грудь эта – Джеймса Уилсона. Коллеги. Доброго знакомого. Почти приятеля. Того самого, с которым спорил, рак или не рак у очередного пациента, который сочувствовал и пару раз делился орахисовым маслом, который как-то подменял во время дежурства в амбулатории, который давал порой ненавязчивые, но дельные советы – например, как вести себя с обидевшейся Кэмерон или раздражённым Хаусом. Джеймс Уилсон с закатанными рукавами безупречно отглаженной рубашки, в привычной позе – ноги чуть расставлены, руки – на поясе, голова склонилась набок и – застенчивый взгляд исподлобья.
Так вот, обо всём этом, копаясь в средостении упомянутого Уилсона, лучше не думать, не то руки начинают неприятно дрожать, а пот струится по лбу ещё обильнее.
Но осьминог отступает. Медленно, по одному, вытаскивает свои щупальца. И Чейз уже немного расслабился. Можно кинуть взгляд наверх, в окно смотровой. Мастерс прилипла к стеклу, нос расплющился белым пятачком. Хаус – натянутый, как струна: набыченный лоб, играет тростью. Форман что-то говорит Майлзу, укоризненно - видно, как шлёпают толстые губы, а глаза округлились, они всегда становятся круглыми, когда Эрик говорит укоризненно.
Со второй опухолью возни больше. У неё дольчатое строение, и каждая долька готова брызнуть кровью. Чейз выделяет буквально по миллиметру, как ювелир. Дело затягивается, и анестезиолог начинает проявлять нетерпение.
- Что там? – доносится встревоженный «глас божий» из переговорного устройства.
- У нас тут небольшие проблемы с сердцем. Ничего, всё под контролем. Чейз, долго вам там ещё?
- Недолго, я почти кончил.
- Поторапливайся. Мы...
Кардиомонитор вдруг издаёт непрерывный тревожный зуммер. Асистолия.
В операционной не то, чтобы начинается суета, но поднимается и растёт некоторая нервозность.
Быстро подкатывают на маленьких колёсиках стационарный дефибриллятор, Джилл выдавливает гель на электроды, передаёт их ассистенту анестезиолога.
- Заряд на пятьдесят. Ток. Разряд!
На экране монитора взмах кривой и снова ровная линия.
- Чейз, руки! Разряд!
- Асистолия.
Монитор заходится.
- Заряд на восемьдесят. Разряд!
Всплеск. Ровная линия.
- Асистолия.
- Разряд!
Асистолия.
-Разряд! ... Разряд! ... Разряд!...
Сердце дёрнувшись от тока, снова застывает. Чейз смотрит на него с недоверием, с изумлением, с обидой. Он же всё сделал правильно – убрал рак с метастазами, убрал значительную часть сдавливающей средостение тератомы, перевязал сосуды, питавшие кровью эту разбухшую губку. Медленно-медленно к нему приходит понимание, что не всё на свете зависит исключительно и только от ловкости рук оперирующего хирурга. Сейчас не зависит. Уже не зависит.
- Заряжайте на сто!
Почему качает головой Джилл? Почему Леблен поднял руку и снял свою маску?
- Чейз?
- Это всё, Чейз.
- Давай...
Чего они все ждут от него? Что он должен сделать? «Нет, не сделать, - понимает он.- Сказать...»
- Время смерти... – он поднимает глаза к смотровому окну – туда, куда он это говорит, к тому, кому говорит.
«Боже мой, - думает Чейз, - вот кто, действительно, мёртв. Не может быть у живого человека таких глаз!»
Губы Хауса шевелятся. Он что-то говорит? Почему Мастерс и Форман смотрят на него с таким ужасом? Он... он поёт. Тихо напевает что-то, поматывая в такт головой. Он сошёл с ума?
- Чейз? – окликает Леблен.
- АИК, - говорит он, чувствуя, что проталкивать звуки в сухое, сжимающееся горло почти невозможно. – Подключим его к АИК, Леблен, и сразу шить.
- Зачем? Сердце всё равно уже не запустить. Он мёртв, назови время смерти и не мучай ни его, ни себя.
Чейз не хочет отвечать. Он кладёт ладонь на сердце и сжимает. Он сжимает мёртвое сердце рукой, и кровь выплёскивается в кровеносное русло. Он разжимает ладонь и слышит тихий удар о клапаны – «тук». Мёртвое сердце бьётся, словно живое.
- Подключите энцефалограф.
Он сжимает и разжимает ладонь. Он старается соблюдать ритм. Он делает прямой массаж сердца на открытой грудной клетке. Мёртвого сердца.

Добавлено (19.06.2012, 21:38)
---------------------------------------------

Добавлено (19.06.2012, 21:38)
---------------------------------------------