Напоминает начало книги "Торговец пушками", только там о том, как ломать руку.
Спасибо вам, жду продолжения!

**
Несколькими этажами выше творилось чудо. Чудо кулинарного искусства. Ломтик ароматного хлеба. Тонкий слой соуса собственного приготовления. Лист зеленого салата и пара ломтиков помидора. Ветчина и кусочек сыра. Творец этого аппетитного сэндвича причмокивал, предвкушая, как он вопьется в него зубами и будет блаженствовать. Любой, наблюдавший эту картину, понял бы, что этот человек умеет отлично готовить. Но самое интересное, однако, заключалось в том, что этот человек был еще помимо всего прочего первоклассным онкологом.
Уилсон уже практически откусил кусочек, когда дверь в его кабинет распахнулась и показалось лицо Хауса. Джеймс, увидев самодовольную ухмылку на лице диагноста, сразу понял, что тот только что сделал опять что-то безнравственное и теперь гордится своей находчивостью и изобретательностью. «Сделал гадость – сердцу радость» - это прямо про него.
Хаус же, увидев в руках Уилсона свой потенциальный обед, восторженно приподнял брови и деловито направился в сторону онколога. Остановившись на безопасном от него расстоянии, Хаус нагнулся, потянулся и, состроив рожицу, выхватил из рук Уилсона сэндвич.
- да! Люблю, когда меня приходят проведать старые друзья! – Джеймс сверлил Хауса взглядом, надеясь наверно таким образом сделать в его лбу дыру и выпустить на волю совесть, глубоко зарытую под скепсисом, лицемерием и эгоизмом.
Хаус не стал утруждать себя комментированием слов Уилсона. Тем более его рот был в тот момент занят поглощением заботливо приготовленной Джеймсом пищи. Поэтому Хаус, напоследок взглянув на Уилсона и убедившись по его трагичному взгляду, что тот не припрятал где-нибудь еще один сэндвич, вышел на балкон, перемахнул через ограду и прошествовал в свой кабинет. А Уилсон тем временем сидел и размышлял о своей печальной судьбе, безграничной доброте, неблагодарном друге и о том, почему до сих пор, несмотря на все выходки, Джеймс был готов и дальше их терпеть.
В кабинете Хауса было тихо. Пациента у него не было, поэтому команда ушла в неизвестном Хаусу направлении, а значит, диагност мог спокойно насладиться бездельем. Нога болела, но даже это не испортило его веселого настроения. Его прямо-таки распирало от гордости при мысли о том, как круто он сегодня выступил в кабинете Кадди. Хаус сел в кресло, вытянув ноги на пуфике и, улыбнувшись, задремал.

"Смех – это близость, возможно, даже самая глубокая."
Хью Лори.

Спасибо, мне тоже понравился ваш стиль

Если она застукает его спящим. Будет очередной скандал.
Жду проду.

***
Когда пытаешься перестать думать о чем-то, лучший способ отвлечься – заняться делом. Сосредотачиваясь на любимой или не очень любимой работе, перестаешь хоть не на долго задаваться никому не нужными риторическими вопросами, и мозг, наконец, может расслабиться, оставив в покое проблемы бытия. Тут конечно, стоит сказать, что проблемам-то этим ни жарко, ни холодно, от того, думает ли о них кто-то или нет, а вот у человеческой головы есть все-таки лимит надуманных за день дум. Поэтому, Лиза Кадди поступила очень мудро, зарывшись с головой в больничные дела, чтобы оттянуть встречу с причиной ее головных болей номер 1.
Лиза решила-таки заглянуть в обитель зла лишь через несколько часов. Хотя она и так знала, что Хаус вновь отлынивает от клиники, в глубине души еще теплилась надежда на то, что этот бездельник образумился и начал, наконец, выполнять свою работу без ее постоянных напоминаний и понуканий.
Несмотря на то, что упертость Хауса и его нежелание что-либо делать постоянно доставляли Кадди массу хлопот, а иногда даже обходились больнице в круглые суммы, она рано или поздно прощала ему все его шалости. Причину этого Лиза для себя так окончательно и не сумела установить. Может быть, виной тому была его нога и боль, которую он был вынужден постоянно терпеть. У Кадди порой просто не хватало духа заставить его что-то делать. К тому же Лиза знала Хауса уже очень давно и постоянно чувствовала свою ответственность за него, особенно с тех пор, как взяла его на работу в больницу. И тут дело было даже не в той неудачной операции. Просто Хаус чем-то напоминал ей маленького ребенка, которого она когда-то добровольно взяла под свою опеку, обязав себя таким образом следить за ним и контролировать в случае необходимости. А вместе с этим, Кадди обрекла себя на вечные переживания: за самого Хауса, за его ногу, за его команду, за Уилсона, который может случайно пострадать от злого гения, за пациентов, которым посчастливилось привлечь внимание диагноста и которых ждала теперь целая куча ужасных тестов и анализов, прежде чем Хаус находил разгадку их болезни.
Такой неугомонный, нетерпеливый. Казалось, весь мир только и существует для того, чтобы развлекать его каждую минуту. Потому что когда ничто не может развлечь Хауса, он начинает развлекать себя сам, а уж тут последствия могут быть просто катастрофическими.
А эти вечные споры. Хаусу только дай повод, он тут же обернет ситуацию в очередной этап великого соревнования и будет искать того, кто бы отважился с ним поспорить, чтобы потом хвастаться и нагло требовать обещанное вознаграждение. Естественно, большинство окружающих Хауса людей понимало, что пытаться ему что-то доказать – совершенно бесполезно и старалось не ввязываться лишний раз в эти авантюрные споры, чтобы потом не оказаться в нелепой ситуации и смотреть, как Хаус над ними потешается, лелея свое самолюбие.
Лиза была одной из тех, кто мог противостоять Хаусу. Конечно соревноваться в хамстве и нахальстве ей с ним было совершенно бессмысленно, но ее целеустремленность и чувство юмора не намного ему уступали. Лизе вообще не раз говорили, что все ее «Я» полнее всего раскрывается именно в момент спора с Хаусом. Оба оказывались настолько увлеченными этой игрой, что сама планета начинала вертеться медленнее, растягивая время так, чтобы каждый из них мог получше прочувствовать момент и пустить в ход как можно больше актерского мастерства, смекалки и уперства. В общем, Лиза всегда охотно принимала вызов, а если и отказывалась, то наверно только потому, что была хорошим начальником и все-таки старалась ставить интересы больницы, а также всего общества в целом выше своих собственных.

На пути к кабинету диагноста Кадди заметила Тауба и Катнера, слоняющихся без дела по коридору. Ее опасения подтвердились. Ну и ладно – решила Кадди. Естественно, не имело никакого смысла сидеть полдня в своем кабинете и наивно надеяться на то, что Хаус выполнит ее указания. Поэтому она вздохнула и решительно направилась в его кабинет.
Лиза не раз ловила себя на мысли, что поступила очень предусмотрительно, дав Хаусу кабинет с прозрачной стенкой. Ему-то было совершенно без разницы, видит ли кто-нибудь снаружи, как он, в очередной раз отлынивая от работы, играет на гитаре, или придумывает себе новые увлекательнейшие игры с мячом. А вот человек, который приближался к кабинету, мог хоть как-то подготовиться к предстоящему разговору, вычислив, во-первых, месторасположения диагноста в кабинете, а во-вторых, попытавшись распознать его настроение, в зависимости от которого уже и нужно было строить свою речь.
Вот и сейчас, приближаясь к кабинету, Кадди вглядывалась в плохо освещенное помещение, ища глазами своего самого утомительного сотрудника. Естественно, поиск свой она начала с кресла. И не ошиблась, отчего на лице у Лизы отразилось недовольство. Хаус спал. Причем, судя по тому, как он растекся в кресле и блаженно посапывал, спал он уже не один час. Кадди пожалела, что не ходила в детстве в музыкальную школу. Умение играть на трубе, барабане или, на худой конец, на тарелках ей бы сейчас ну очень пригодилось. Можно еще было конечно вылить ему ведро воды на голову, но тогда намокнет кресло и ковер, а значит Хаус окончательно откажется работать и будет вопить, что ему жизненно необходимо новое кресло и вообще лучше новый кабинет, размером побольше и от клиники подальше.
Лиза начала перебирать в голове все возможные варианты обращения к спящему диагносту, выбирая тот, что, по ее мнению, смог бы сделать его пробуждение наиболее запоминающимся и эффектным. Как для него, так и для нее. Чтобы было потом, что вспомнить вечером за чашкой чая у себя дома. Она уже открыла рот, чтобы высказать все, что о нем думает, как Хаус шумно вдохнул носом воздух, поморщился и начал потирать больную ногу, ворочаясь в кресле.
Кадди всегда было легко растрогать. Она могла расплакаться из-за смерти очередного пациента больницы, или же наоборот от его чудесного исцеления. Несчастная любовь, болеющие детишки, отчаяние потерявших надежду родственников – все это ее слишком расстраивало, а с эмоциями у Кадди не всегда получалось справиться.
Вот и сейчас, вид мучающегося во сне Хауса в одночасье свел на нет все ее намерения на него наорать. Она беспомощно застыла у пуфика, на котором возлежали ноги Хауса, и вгляделась в его лицо, думая о том, за что ему приходится так страдать. Хаус, конечно, сказал бы, что во всем виноваты врачи-идиоты. Но это едва ли могло утешить. Все знали, что ему больно. Все знали, что именно поэтому он часто бывает непозволительно груб и резок. Но ведь, упрекнув Хауса и вернувшись затем к своим делам, все тут же забывали о его боли. А она была все время с ним. Хаус всегда говорил, что люди по своей натуре гадкие создания и лишь приложив усилия могут попытаться стать хорошими. Так оно и было: в глубине души каждый радовался, что ему нет необходимости глотать пачками обезболивающие. Радовался, что утром, опаздывая на работу, может пробежаться немного, чтобы успеть на автобус. Радовался, что в каком-нибудь дорогущем ресторане после пары бокалов красного вина может пригласить даму на медленный танец. Или, например, выходя после церемонии из церкви за руку с новообретенной женой, может подхватить ее на руки и покружить, слушая ее радостный смех. Конечно Кадди было его жалко. Хаус ведь был не виноват в том, что вместе с вырезанной мышцей у него отняли кучу обычных мирских радостей, которые никто даже и не ценит толком, потому что просто не задумывается над тем, что их может не быть.

Лизе так вдруг захотелось его пожалеть, погладить по головке как маленького ребенка, ударившегося коленкой после феноменального полета с качелей. Утешить и сказать, что все будет хорошо. Только это была бы неправда. Нога бы болеть не перестала, а Хаус бы только взбесился от ее сочувствия и жалости. Лиза печально вздохнула. И тут она внезапно для себя решила, что обязательно придумает, чем бы его таким порадовать, и, немного успокоившись, развернулась и задумчиво направилась в свой кабинет.

"Смех – это близость, возможно, даже самая глубокая."
Хью Лори.