Мистер Пип / Mr. Pip

kahlan

Дата: Понедельник, 04.07.2011, 18:26 | Сообщение # 1

Кэлен

Награды: 0

Группа: Дежурные врачи

Сообщений: 5282

Карма: 20746

Статус: Offline

"Мистер Пип" - роман новозеландского автора Ллойда Джонса ( 1955 г.), живущего в Веллингтоне. За эту книгу он получил Приз писателей Содружества (включает 53 страны), роман вошел в шорт-лист Букера в 2007 г.

Действие романа преимущественно происходит в 1991 -1992 гг. на острове Бугенвилль (Папуа Новая Гвинея) во время гражданской войны.

Дисклеймер: перевод для house-md.net.ru, никакие коммерческие цели не преследуются

Переводчики:
MarishkaM - 3-6, 8-10, 12-13, 16-19, 22-24 главы
kahlan - 1-2, 7, 11, 14-15, 20-21, 25-26 главы

Бета: suok

Обсуждение фильма, снятого по книге, и все новости по нему - в данной теме.

Скачать для печати

Содержание:
1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26

Сообщение отредактировал kahlan - Вторник, 05.07.2011, 11:37

lava

Дата: Среда, 13.07.2011, 19:25 | Сообщение # 61

непрозорливая улитка

Награды: 0

Группа: Персонал больницы

Сообщений: 1511

Карма: 11318

Статус: Offline

Я всегда любила "Большие надежды" очень сильно. Помню как плыл на лодке к устью мрачной Темзы Пип с товарищами, пытаясь спасти Мэгвича, и теперь на лодке к морю под дождем плывут, спасаясь, несколько черных человечков. Та прекрасная книга эхом отдается в этой. Девочки, не устану благодарить вас. Эта книга - настоящая. Более настоящая, чем то, что я делаю сейчас. Кто скажет: что сильнее - слово или жизнь.

Korvinna

Дата: Среда, 13.07.2011, 19:28 | Сообщение # 62

Кардиолог

Награды: 4

Группа: Персонал больницы

Сообщений: 1063

Карма: 8200

Статус: Offline

О, черт :cry:

Dixi et animam levavi

MarishkaM

Дата: Среда, 13.07.2011, 21:31 | Сообщение # 63

Иммунолог

Награды: 0

Группа: Дежурные врачи

Сообщений: 8154

Карма: 28518

Статус: Offline

lava, спасибо большое за Ваши теплые посты smile

мы сами получили неимоверное удовольствие, работая над текстом. Не скажу за своих коллег (подозреваю, что они со мной согласятся biggrin

), но после окончания перевода я чувствовала себя, как Матильда и ее одноклассники после пятьдесят девятой главы "Больших надежд".
мне очень приятно, что эта история тронула Вас так же сильно, как и меня smile

… врут, восклицая «Я этого не переживу!». Врут, когда клянутся «Без тебя я умру». Они умирают и живут дальше. А у тех, кто упорствует и оборачивается, отчаянно болит шея…© Korvinna (2012) Феникс безвыходно

Alisaliss

Дата: Среда, 13.07.2011, 21:45 | Сообщение # 64

Кардиолог

Награды: 0

Группа: Персонал больницы

Сообщений: 662

Карма: 7098

Статус: Offline

Сидела, закусив губу, потихонечку ковыряла оригинал, страшно гордая собой, что ни в какую темку Мистер Пип не залезаю, спойлеры не читаю (ну прям не я!)... А оказывается...
Дорогие kahlan и MarishkaM! Спасибо вам огромное за ваш огромный и прекрасный труд! Вот просто спасибо-преспасибо! Вы замечательные! И перевод замечательный! respect

Совершенно разное удовольствие от моего "я понимаю" до готового "могу оценить". Как разное удовольствие от работы и от отдыха. smile

Когда со своего бревна - мистера Джеггерса,-переползаешь в вашу лодку, поначалу пытаешься следить за романом, как за переводом, но ваш перевод очень скоро стал романом.
flowers

Quote (lava)

Эта книга - настоящая.

Совершенно согласна с Вами, lava! Только писать о ней пока не могу - проглотила за вчерашний день. Плачу cry

______________________________________

kahlan

Дата: Среда, 13.07.2011, 21:48 | Сообщение # 65

Кэлен

Награды: 0

Группа: Дежурные врачи

Сообщений: 5282

Карма: 20746

Статус: Offline

lava, Korvinna, все-все, спасибо, что читаете, спасибо. что отписываетесь. flowers

Я, как и Мариша, тоже рада, что не одинока в своем увлечении этой историей.

Сообщение отредактировал kahlan - Среда, 13.07.2011, 21:50

kahlan

Дата: Четверг, 14.07.2011, 11:10 | Сообщение # 66

Кэлен

Награды: 0

Группа: Дежурные врачи

Сообщений: 5282

Карма: 20746

Статус: Offline

Глава двадцать четвертая

Помню рассказ отца о том, как он смотрел в окно самолета и видел, какими крошечными были наши дома. Теперь я знаю, что он имел в виду, когда сказал, что самолет накренился, но не упал с неба, и как окно наполнилось видом.

Я видела зелень Хониары и ее крыши, мы поднимались все выше, а они становились все меньше и меньше, пока все, что я могла видеть, не стало синим. Я улетала в Таунсвилл, к отцу.

Я все знала об отъезде. Я знала от Пипа, как уезжать откуда-то. Я знала, что не нужно оглядываться назад.

Мне не довелось снова увидеть Гилберта и его семью. Я не знаю, что с ними стало. Надеюсь, только хорошее. Мы так долго пробыли в воздухе. Прохладный салон был еще одним новым опытом, от него бежали мурашки. Я уверена, что задремала, потому что когда я посмотрела в окно еще раз, под нами была Австралия - ровная, растянутая и серая как кожа. В конце концов, она была не так уж и далеко. Я все ждала, когда самолет приземлится, но прошло много часов, прежде чем он начал снижаться. Ком в моем животе не имел ничего общего со снижением. Я надеялась, что понравлюсь отцу. Я надеялась, что буду соответствовать его воспоминаниям обо мне. На мне были новые туфли, новая юбка и новая белая блузка. А в бумажном пакете лежала моя старая одежда, превратившаяся в лохмотья, и зубная щетка.

В Таунсвилле легко заметить черного мужчину, особенно в аэропорту. Он стоял там, в терминале, и размахивал руками, его лицо – одна сплошная улыбка. Еще на летном поле у меня было время заметить в нем некоторые перемены, и я почувствовала в себе критическую сторону мамы.

Превращение в белого вот-вот закончится. Он носит шорты и ботинки, которые поднимаются выше лодыжек. Белая рубашка почти не скрывала выступающего живота. Отец и пиво любили друг друга. Так говорила мама.

Человек с флажками направил самолет на место парковки. Теперь настала очередь отца стоять, как тот человек с флажками, с распростертыми руками, готовыми обнять меня. Я не знала, что делать со своим лицом. Я хотела улыбнуться, но вместо этого у меня защипало в глазах, и, прежде чем я опомнилась, полились слезы. Это были слезы счастья.

Отец носил на шее серебряную цепочку. После объятий, он снял ее и надел на меня. Думаю, он просто чувствовал необходимость что-то мне подарить, и цепочка оказалась под рукой. Я и сегодня ее ношу.

- Посмотри на себя, - сказал он. – Только посмотри. – Он повернулся к толпе с сияющим лицом и белозубой улыбкой, словно приглашая остальных повосхищаться мною. Он спросил, есть ли у меня багаж.

- Только я и это, - сказала я, подняв бумажный пакет. Он поднял меня под руки и закружил. Я не знала, рассказали ли ему о маме. Насколько я знала, он ожидал, что она спустится по трапу того самолета вместе со мной. Он ничего не сказал, и его поведение мало что выдало.

Отец положил руку мне на плечо и повел в терминал, подальше от палящего таунсвилльского солнца. Именно в тот момент я заметила, как он украдкой посмотрел через серое летное поле на самолет. А когда увидел, что я это заметила, улыбнулся и сменил тему.
- Нам нужно кое-что наверстать, - сказал он. – Я купил по именинному торту на каждый твой день рождения, который пропустил.
- Это же четыре торта, - ответила я.
Он усмехнулся, и мы вошли в прохладу терминала; отец все еще держал руку на моем плече.

***
Я пошла в местную школу. Мне нужно было нагнать несколько лет, так что поначалу я училась в классе с белыми детьми младше меня.

На второй день я пошла в школьную библиотеку проверить, есть ли там «Большие надежды». Я нашла книгу на полке – не спрятанную и не «в безопасном месте», а свободно стоящую, и каждый мог подойти и взять ее. Она была в твердой обложке и выглядела неразрушимой. Я понесла ее к одному из столов и села читать.

Она оказалась более многословной, чем я помнила. Значительно более многословной, и более сложной. Если бы не имена, которые я узнавала на страницах, я бы подумала, что читаю другую книгу. Но позже неприятная правда осенила меня. Мистер Уоттс читал нам, детям, другую версию. Упрощенную версию. Он придерживался «скелета» «Больших надежд», он сглаживал предложения, фактически выдавал их экспромтом, помогая нам получить более ясное представление. Мистер Уоттс переписал шедевр мистера Диккенса.

Я с трудом пробиралась через эту новую версию «Больших надежд», подчеркивая каждое слово каждого предложения кончиком пальца. Я читала очень медленно. И добравшись до конца, я прочла книгу еще раз, чтобы убедиться, что я поняла, что сделал мистер Уоттс, и разочарование не было просто моей ошибкой.

Наши детские попытки восстановить фрагменты были едва ли успешнее, чем попытки восстановить замок с помощью соломинки. Нам не удавалось правильно вспомнить; конечно, наш провал был гарантирован, потому что мистер Уоттс не дал нам полную историю в первый раз. Я была удивлена встретить персонажа Орлика. В версии мистера Диккенса Орлик соревновался с Пипом за благосклонность Джо Гарджери. В конце концов, Орлик нападет на сестру Пипа и превратит ее в бесчувственного, онемевшего инвалида. Он даже попытается убить Пипа! Почему мистер Уоттс не рассказал нам этого?

И еще, оказалось, что в тот момент, когда Мэгвич испугал Пипа на кладбище, на болотах скрывалось два каторжника. Почему мистер Уоттс не рассказал нам о другом каторжнике? Когда Компесон появился на странице впервые, я в него не поверила. Я стала читать дальше и обнаружила, что он был заклятым врагом Мэгвича. Компесон оказался тем самым человеком, который расстроил мисс Хэвишем в день ее свадьбы. Годами позже именно Компесон выдаст Мэгвича, когда Пип и Герберт Покет сидели в лодке на середине реки, ожидая пароход, чтобы вывезти Мэгвича из Англии. Теперь картина прояснилась. Пип выступает в своей старой роли спасителя. Только на сей раз безуспешно.

В версии мистера Диккенса, когда Компесон направляет к ним полицейскую лодку, Мэгвич бросается на своего давнего врага. Противники сваливаются в реку. Под водой происходит борьба, из которой Мэгвич выходит победителем - обреченным победителем, в то время как Компесон спокойно уплывает по течению из этой переделки. Я полагаю, Мэгвич, победив Компесона, отстоял честь мисс Хэвишем, но какой ценой? Столько жизней разрушено.

Поначалу пропуски мистера Уоттса разозлили меня. Почему он не придерживался версии мистера Диккенса? От чего защищал нас?

Возможно, от себя, или маминых упреков, что, в конечном счете, я думаю, привело к одному результату. Во время спора «дьявол против Пипа» возникла проблема подбора правильного языка. Всегда миролюбивый, мистер Уоттс пытался помочь маме, намекая, что порой человеческое воображение стоит на пути. А моя, вечно добивающаяся превосходства мама, парировала, говоря, что считает, будто дело и в чертовом Диккенсе тоже.

По такому случаю, она осталась, чтобы послушать, как читает мистер Уоттс, и сумела найти в «Больших надеждах» предложение, которое разозлило ее сверх всякой меры. «Понемногу свыкаясь со своими надеждами, я невольно стал замечать, какое действие они оказывают на меня и на окружающих меня людей»*. Мы, дети, пребывали в обычном состоянии трепетного волнения, наблюдая за спором между моей мамой и мистером Уоттсом. Мы не видели ничего дурного в том предложении. И правда, только посмотрите в окно и вы увидите, что утверждение о самореализации едва ли удивит траву, или цветы, или лиану, растущую повсюду.

Мама говорила, что у нее нет проблем с констатацией очевидного. Проблема была в этом треклятом глупом слове «невольно». Какой был смысл в этом слове? Оно только сбивало с толку. Если бы не это глупое чертово «невольно», она бы поняла предложение с первого раза. Вместо этого, «невольно» заставило ее заподозрить, что все не так просто.

Она заставила мистера Уоттса прочесть предложение еще раз, и мы неожиданно поняли, о чем она говорила. Может, и мистер Уоттс тоже. Она сказала, что это всего лишь «расфуфыренная английская болтовня». Это то, что вы делаете, чтобы приправить пресную еду или сделать белое платье более интересным, пришив красную или синюю тесьму к подолу. Вот для чего это слово, «невольно» - чтобы украсить простое предложение. Мама считала, что мистер Уоттс должен убрать это оскорбительное слово.

Сначала он сказал, что не может; вы не можете так топтаться по Диккенсу. Слово принадлежит ему, все предложение принадлежит. Вышвырнуть неудобное слово было бы актом вандализма, все равно, что выбить окно в часовне. Он все это сказал и, я думаю, с того самого дня делал противоположное. Он убрал всю вышивку из истории мистера Диккенса, сделав ее легче для наших юных ушей.

Мистер Диккенс. Я долго не могла избавиться от «мистера». Но мистер Уоттс остался мистером Уоттсом.

В течение тех лет в Таунсвилле я читала Диккенса со смешанным удовольствием. Я прочла «Оливера Твиста», «Дэвида Копперфильда», «Николаса Никлбери», «Лавку древностей», «Повесть о двух городах», «Холодный дом». Но книгой, к которой я постоянно возвращалась, оставалась «Большие надежды». Она мне никогда не надоедала. И с каждым прочтением она открывалась для меня все больше. Неудивительно, ведь для меня она содержит столько пробных камней.

До сего дня я не могу читать признание Пипа – «бесконечно тяжело стыдиться родного дома» - не думая того же о моем острове. Мы уже в середине книги, на восемнадцатой главе, если быть точными, в которой Пип осознает, что у него уже нет пути назад, к прошлой жизни на болотах. Для меня, в моей жизни, это же осознание пришло гораздо раньше. Я была все еще испуганной черной девочкой, страдающей от эмоциональной травмы, когда смотрела вниз, на зелень Хониары из самолета, но в тот же момент уже знала, что дороги назад не будет.

Моя мама олицетворяла все то, что я старалась забыть. Я не хотела забывать ее. Но всегда был шанс, что вместе с этими воспоминаниями вернутся и другие вещи. И я увижу краснокожих солдат снова, почувствую мамин страх, словно она здесь, рядом со мной на автобусной остановке или в библиотеке. Иногда я ничего не могла с этим поделать. Не могла держать закрытой дверь в эту маленькую комнату в моей голове, в которую поместила маму. Мама жила по собственному расписанию и порой могла застать меня врасплох, когда ей вздумается. Она открывала эту дверь и хлопала руками по бедрам, словно спрашивала: «Что, во имя всего святого, ты удумала?» А я всего лишь остановилась у витрины с косметикой. Или мой взгляд зацепился за презервативы на стеклянной полке возле кассира. Эти вещи принадлежали миру, к которому я пока не принадлежала, но я начинала думать, что в какой-то момент в будущем - буду.

Иногда мама возникала вполне ожидаемо. Один раз при виде матери с дочерью в отделе нижнего белья. Мать была довольна как слон. Она хватала один бюстгальтер за другим и размахивала ими перед надменным взором дочери, которая отгородилась стеной сложенных на груди рук. Она отказывалась выходить из-за стены и играть с матерью в эту игру. Сложенные руки дочери не давали никакой возможности советам матери достучаться до нее. Я не знала ни дочь, ни ее мать. Но мне было знакомо это напряжение между ними. Будучи безмолвным, оно было сильнее любого произнесенного слова; оно было невидимым, но, в то же время, таким же прочным, как стена.

Я стояла там и глазела, пока чья-то тележка не въехала мне в ноги. Маленький белый мальчик крикнул на меня, а его мать произнесла «Простите».

Вот так я попала в мир матерей и их детишек, как зритель, бродящий по зоопарку, одновременно восхищенный и чувствующий неприязнь.

***

В Таунсвилле я выиграла первый приз по английскому языку. Я шла через сцену, чтобы получить диплом, и когда повернулась к аплодирующим зрителям, увидела своего отца, стоящего с поднятыми руками. Он был так трогательно горд мною. Я была его чемпионом. Вот как он любил называть меня. Чемпион. Когда к нам приходили гости, он любил обращать на меня их внимание, чтобы потом сказать им: «Спросите ее что угодно о Чарльзе Диккенсе».

Отец так гордился мной. Я так и не решилась рассказать ему о мистере Уоттсе. Я позволила ему думать, что это все благодаря ему.

Я окончила университет Квинсленда. На втором курсе, в начале третьего семестра, отец прилетел в Брисбен навестить меня. Я встретила его в аэропорту и с удивлением увидела рядом с ним женщину, что убиралась в нашем доме раз в неделю. Ее звали Мария. Она была уроженкой Филиппин и плохо говорила по-английски. И теперь я видела ее, идущую рядом с отцом. Его лоб покрылся испариной. Когда я увидела, как он нервничал, меня это по-детски утешило. Он все еще любил свою Матильду.

И все же, после прихода Марии, все уже было не так, как прежде. Она очень старалась. В каком-то смысле чересчур старалась. Она хотела нравиться мне. Но я не могла полюбить ее, как мою маму. Она попросила рассказать о маме. Она сказала, что отец не говорит о ней. Мне было приятно это слышать.

Мама была воспоминанием, о котором не принято болтать, и, кроме того, упоминание о ней уносило наши мысли назад, на остров, который был не тем местом, куда я или мой отец хотели бы отправиться. Мария знала, что не сможет заменить маму, но когда она попросила меня описать ее, я смогла всего лишь сказать: «Она была очень храброй женщиной, самой храброй. И почти все в моем отце ее злило». Мария засмеялась, а я улыбнулась, потому что мне удалось выпутаться из положения.

***

Иногда люди спрашивают меня «Почему Диккенс?», что я порой воспринимаю как вежливый укор. Я указываю на ту самую книгу, которая подарила мне другой мир тогда, когда мне это было отчаянно необходимо. Она подарила мне друга Пипа. Она научила меня, что можно проскользнуть под кожу другого человека так же легко, как под свою собственную, даже когда эта кожа белая и принадлежит мальчику, живущему в диккенсовской Англии. И если это не волшебство, то я тогда не знаю, что это.

Однако я терпеть не могу навязывать «Большие надежды» кому бы то ни было. Я помню разочарование мистера Уоттса из-за неспособности Грейс полюбить то, что любил он. И я ни за что не хотела познать это разочарование, и чтобы отец чувствовал себя (должно быть, так чувствовала себя Грейс), как щенок, которому подсунули плошку молока в виде книги. Нет. Некоторые сферы жизни не должны пересекаться.

В Брисбене я какое-то время была подменным учителем в большой католической школе для мальчиков. Я узнала, что у каждого учителя есть своя карточка «Освободитесь из тюрьмы**». Моей карточкой было чтение «Больших надежд» вслух. Я просила своих новых учеников соблюдать тишину в течение десяти минут. Это все, о чем я просила. Если по прошествии десяти минут они начнут скучать, то они вольны встать и уйти. Им понравилась эта идея. Бунт стремительно несся по их венам. Их лица светились дерзостью при мысли о том, чем они займутся.

Скрывая собственную улыбку, я начинала читать первую главу, сцену, в которой каторжник хватает Пипа за подбородок. «Где ты живешь? Покажи!». Вы не можете читать Диккенса без должного старания. Вы не можете есть спелую папайю, не испачкав подбородок ее мякотью и соком. Примерно так же язык Диккенса заставляет ваши губы делать странные вещи, и если вы не привыкли к его словам, ваша челюсть будет скрипеть. Как бы то ни было, мне необходимо было помнить, что я должна остановиться через десять минут. Я поднимала глаза и ждала. Никто и никогда не вставал с места.

Тем не менее, к тому времени, когда я начала писать диссертацию по диккенсовским сиротам, я знала о человеке, которого никогда не встречала (за исключением его книг и биографий), больше, чем о человеке, написавшем введение.

Я благодарю Бога, что в нужный момент появилась Мария, потому, что у меня появилось оправдание не возвращаться в Таунсвилл. Марии и моему отцу нужно было время для самих себя. Но когда бы я ни представляла их лежащими под медленно вращающимся вентилятором спальни, я избавлялась от Марии и вставляла туда маму. Я представляла руку отца на ее плече. Я помещала мамину голову на его грудь. Я представляла ту самую улыбку, которую видела на той фотографии моих молодых родителей в счастливые времена.

Я почувствовала в голосе отца облегчение, когда позвонила предупредить, что не приеду домой в конце семестра. Пусть думает, что я буду работать во время летних каникул. Я не стала говорить ему о своем визите в старую жизнь мистера Уоттса в Веллингтоне, в Новой Зеландии.

*(пер. М. Лорие)
** из игры «Монополия»

Сообщение отредактировал kahlan - Четверг, 14.07.2011, 11:22

kahlan

Дата: Четверг, 14.07.2011, 11:13 | Сообщение # 67

Кэлен

Награды: 0

Группа: Дежурные врачи

Сообщений: 5282

Карма: 20746

Статус: Offline

Глава двадцать пятая

Стоял декабрь. Поэтому я не ожидала, что здесь будет так холодно и ветрено. Ветер просто набрасывался на деревья и прохожих. Бумажки — я никогда не видела, чтобы ветер носил столько бумаги — неслись вдоль шоссе и цеплялись за опоры. Морские птицы не поднимались ввысь, а кружили над школьной площадкой, мимо которой я проехала на такси. Я представила себе Грейс, только окончившую школу и прижавшуюся лицом к окну такси, такого же, как и то, которое везло меня сейчас в центр это небольшого суматошного города. Я остановилась в шумном мотеле. Там жила молодежь из самых разных стран. Они приехали сюда, чтобы куда-то взбираться, гулять, заниматься серфингом, кататься на лыжах, прыгать с тарзанки и напиваться. Многое из того, что мистер Уоттс рассказывал нам о своем мире, нахлынуло на меня со всех сторон. Куда ни посмотри, везде кирпич. И трава. Мистер Уоттс был прав. Трава играет большую роль. Заполняет окна. Прочерчивает улицы. Перебегает с холма на холм.

Если мистер Уоттс так и не смог расстаться с персонажами «Больших надежд», то о ком же он забыл в своей настоящей жизни? Я заглянула в телефонную книгу. Там было сорок три человека по фамилии Уоттс. Не помню, какой по счету номер я набрала, девятый или десятый, когда мне ответили:
- О, полагаю, вам нужна Джун Уоттс.
Мне назвали улицу, и я отыскала Дж. Уоттс, живущую по данному адресу. И когда я набрала номер, голос на том конце ответил:
- Алло, Джун Уоттс слушает.
- Могу я поговорить с мистером Уоттсом?
Повисла пауза.
- Кто говорит?
- Меня зовут Матильда, миссис Уоттс. Ваш муж был моим учителем...
- Том был кем? - мне показалось, она готова рассмеяться. Затем она издала другой звук, как будто это вовсе не стало для нее таким уж сюрпризом.
- Это было давно. На острове.
- О, - ответила она. Повисшее молчание, видимо, означало, что она пытается собраться с мыслями. - В таком случае, полагаю, вы должны знать ту женщину, Грейс.
- Да, миссис Уоттс, - ответила я. - Я знала о ней. Хотя почти не была с ней знакома. Грейс умерла несколько лет назад.
Миссис Уоттс ничего не ответила.
- Я бы хотела заехать к вам, миссис Уоттс, - сказала я.
Молчание перерастало в недовольство.
- Я надеялась...
- Я немного устала сегодня, - сказала она. - О чем, вы сказали, пойдет речь?
- Ваш муж, миссис Уоттс. Он был моим учителем.
- Да. Вы говорили. Но сегодня вряд ли получится. Я собиралась уходить.
- Я могу приехать только сегодня. Я улетаю назад в Австралию завтра после обеда.
Вдох. Я ждала, закрыв глаза.
- Хорошо, - сказала она. - Это же не займет много времени?

Она рассказала мне, как добраться до ее дома; туда можно было доехать на поезде. От станции нужно было десять минут идти пешком мимо нескончаемых кирпичных домов, все с огороженными лужайками и защитными стенами; некоторые были разрисованы ругательствами, которые моя мама тут же бросилась бы оттирать. Или посмотрела бы на эти слова так, что они бы потрескались от стыда и осыпались вниз. Я прошла мимо спортивной площадки, на которой разгуливали птицы — утки, сороки, чайки - и банда в капюшонах; их задницы вываливались из мешковатых штанов, отвороты были натянуты на кроссовки. Оставив позади парк, я шла мимо одинаковых холодных, обдуваемых ветрами, домов с высохшими садами. Джун Уоттс дала мне четкие указания. Я не могла перепутать А и Б. Те, кто направлялся в А, могли повстречаться со злой собакой.

Эта большая, медленно передвигающаяся женщина в белых брюках выглядела совсем не так, как я представляла себе жену мистера Уоттса. Я не думала, что она наденет топ, на котором будет что-то написано. «Улыбайся», - предлагалось там. И полагая, что этого она и ждет, я так и поступила. Она не улыбнулась в ответ.

Думаю, мой вид стал неожиданностью и для нее. Подозреваю, что отчетливый австралийский акцент, который она услышала по телефону, повлиял на ее ожидания. Уверена, что она была не готова увидеть кого-то столь черного. На мне, к тому же, были черные туфли. И мои черные волосы отросли как во времена блокады, когда мама угрожала оборвать мои космы и чесать ими себе зудящую спину там, где не могла достать. Джун Уоттс закрыла за мной дверь и жестом предложила пройти в комнату. Кружевные занавески, закрывающие окна, пропускали совсем немного света. Когда миссис Уоттс без предупреждения хлопнула в ладоши, я подпрыгнула. Большой серый кот спустился с кресла, не скрывая недовольства. Миссис Уоттс указала мне на кресло, а сама села на диван по другую сторону кофейного столика. На столе лежала пачка сигарет. Она потянулась за ними и взглянула на меня.

- Вы не против, если я закурю? - сказала она. - Я немного нервничаю из-за всего этого.
- О, вам не стоит нервничать из-за меня, миссис Уоттс.
Я засмеялась, чтобы показать, что настроена дружелюбно.
- Я очень рада, что вы меня сюда пригласили. Ваш муж сильно повлиял на меня.
- Том что?
Она что-то проворчала, как тогда, когда говорила по телефону. Она зажгла сигарету и поднялась открыть окно.
- Я вышла замуж за слабого мужчину, Матильда, - произнесла она. - Я не хотела бы показаться злой, но это так. Том не был храбрым. Ему стоило бы расстаться со мной вместо того, что он предпочел сделать.

Миссис Уоттс затянулась сигаретой и сделала выдох. Она отмахнулась от дыма и вернулась на диван.
- Подозреваю, что он вам ничего из этого не рассказывал?
- Прошу прощения, миссис Уоттс. Из чего именно?
Она посмотрела в сторону прихожей.
- По соседству жила другая женщина. В квартире А, с собакой, о которой я вам говорила. Я должна была понять, что что-то происходит. Я заставала его, когда он стоял, прижав ухо к стене. Я спрашивала:
- Том, что, черт подери, ты делаешь?
Не помню, что он сочинял мне в ответ, но ему всегда удавалось выкрутиться, ведь я ни разу не заподозрила, что между ними что-то происходит. Даже когда ее забрали в Порируа, и он ездил навещать ее, я ничего не заподозрила.
- Порируа?
- В психиатрическую клинику. Ну, знаете, в сумасшедший дом.
Она прервалась, чтобы затушить окурок.
- Если хотите, я могу сделать вам чашку чая.
- Спасибо, миссис Уоттс, не откажусь, - ответила я.

На главной стене висели фотографии. Я попыталась окинуть их все одним взглядом. Я не хотела, чтобы Джун Уоттс решила, что я не в меру любопытна. Я такой и была, но не хотела, чтобы она это поняла. Так что мне удалось запомнить лишь одно фото - молодой пары. У него были темные волосы и приятное лицо. Он белозубо смеялся, широко открыв рот. В его петлицу был вдет красный цветок. Она выглядела молодой, но лицо было холодным, не сердитым, но готовым нахмуриться в любую секунду. На ней было бледно-голубое платье и туфли в тон. Когда Джун Уоттс принялась хлопотать на кухне, я посмотрела на цветок на лацкане пиджака мистера Уоттса. Если разговор увянет, подумалось мне, то я спрошу, как называется этот цветок.

Я вышла к ней на кухню. Она двигалась медленно. Видимо, ее беспокоило бедро.
- Миссис Уоттс, вы помните, чтобы мистер Уоттс когда-нибудь носил красный клоунский нос?
Она опустила пакетик чая в чашку и замерла, задумавшись.
- Никогда его с ним не видела. Хотя меня бы это не удивило.
Я ждала, когда она спросит меня, почему я задала этот вопрос. Я ждала и ждала. Будь я собакой, то уселась бы на задницу и вывалила бы язык. Но она не спросила. Выключила чайник и налила воду в чашки.
- У меня есть немного бисквитов. Афгани (традиционные новозеландские бисквиты из кукурузных хлопьев).
- Не откажусь, миссис Уоттс.
Она сказала:
- У меня бывает не так уж много гостей. Я специально вышла их купить.
- Спасибо, миссис Уоттс. Очень любезно с вашей стороны.
Я последовала за ней обратно в комнату вместе с подносом.

- Я встретила Тома в Ассоциации Стандартов. Мы оба там работали. Отвечали за введение стандартов почти на все, что только может прийти в голову. Соотношение цемента и воды в изделиях. Мы были молоды. В те дни все были молоды. На это жалуются почти все, кто начинает стареть. Перестаешь замечать молодых. Начинаешь спрашивать себя, остались ли они вообще, и почему во времена твоей юности все были молоды.

Я подождала, пока она откусит от своего бисквита, прежде чем последовать ее примеру. Поймав крошки рукой, она заметила:
- Я не слишком много думала о Грейс. Разве что самую малость. Она все время смеялась.
Миссис Уоттс скривилась. «Всегда смеялась». Я поняла, что это была критика.
- Это как быть все время рядом с кем-то, кто постоянно пьян.

Он взяла еще одну сигарету, чиркнула спичкой, ее лицо сосредоточилось.
- Так как поживает Том? Глупый старый негодяй. Столько времени прошло. Давно вы его видели?
Кот, карабкающийся в кресло, отвлек ее внимание, так что она не заметила, как я отшатнулась. Я быстро взяла себя в руки и приняла решение.
- Когда я видела его в последний раз, все было хорошо, - ответила я. - Но это было несколько лет назад, миссис Уоттс. Я теперь живу в Брисбене.
- Ну, я уже не думаю об этом. Что было, то прошло. Мне и своих забот хватает.

Она замолчала, и я подумала, что от меня ждут вопроса, что это за заботы. Но мне было неинтересно. Вместо этого, я спросила, чем мистер Уоттс занимался в Ассоциации Стандартов.
- Тем же, что и все мы,- ответила она. - Бумажная работа. Я была секретаршей. Том работал в отделе публикаций.
Затем, возможно, потому что я не знала, что сказать этой женщине, я решила спросить ее:
- Вы знаете, что такое муха-однодневка, миссис Уоттс?
Она посмотрела на меня с недоумением, и я решила, что должна пояснить.
- Три года личинки самок лежат в иле на дне реки. Затем они превращаются в насекомых с крыльями, и, когда они вылетают из реки, их оплодотворяют поджидающие самцы.

Недоумение на лице миссис Уоттс сменилось явным неодобрением.
- Эту историю ваш муж рассказал нам, детям.
- Том рассказывал такое? О, у Тома было множество историй.
Она взглянула на тарелку, стоявшую между нами.
- Возьмите еще один бисквит. Там, откуда он прибыл, еще много таких.
Я понимала, что, как только я уйду, миссис Уоттс позовет серого кота обратно в комнату, и они будут сидеть вдвоем и смотреть телевизор. Это было то, к чему мне пришлось привыкать, когда я начала жить с отцом. Телевизор.

Он хохотал над ним. Орал в него. Тыкал в него пальцем. Сердился на него. Они с телевизором смеялись друг над другом, пока я пыталась заснуть в соседней комнате. Я ничего не говорила, потому что понимала, что телевизор и отец стали закадычными друзьями.

Я взглянула на кружевные занавески. Я не могла представить, что юная девушка, получившая стипендию, жила одна по соседству, в похожей комнате. Я оглянулась вокруг. Здесь царило молчание. Мистер Уоттс как-то сказал нам, детям, что молчание было его первым родным языком. Развеселившись, он рассказал, как стоял на мусорном баке и колотил по его стенкам ручкой от метлы, просто чтобы чем-то заняться. Ему было всего пять лет, и его атака на мусорный бак ничем не закончилась. Образовавшуюся пустоту тут же снова заполнило молчание. Я понимала, что в том мире, где вырос мистер Уоттс, не было попугаев. Не было диких пронзительных звуков, которые, раздавшись внезапно, могли испугать вас до смерти. Была лишь эта пустая жизнь со свисающими фонариками физалиса, ждущими восторгов, и собаками, бродящими по улицам в поисках компании.

Сидя в мертвенной атмосфере гостиной миссис Уоттс, я подумала, что Грейс должна была видеть это же небо и эти же медленно плывущие облака. Она должна была чувствовать тот же давящий камень на сердце, какой сейчас ощущала я.

Я поднялась, чтобы попрощаться.
- Полагаю, вы слышали эту историю о театре, - быстро произнесла миссис Уоттс.
Подозреваю, она припрятала этот козырь. Она хотела, чтобы я осталась.

Она наклонилась, несмотря на свое бедро, пошарила в низком шкафчике и вытащила оттуда альбом. Смахнув с него пыль, она подала его мне. Альбом был заполнен театральными программками, обзорами и фотографиями мистера Уоттса в разных ролях. Я просмотрела обложки: «Визит инспектора», «Пигмалион», «Странная парочка», «Смерть коммивояжера». Это лишь те, которые мне запомнились. Их было очень много, как и фотографий мистера Уоттса в разных костюмах. Не приходилось сомневаться, что это были любительские постановки — кинжал, зажатый в поднятой руке; картинный взмах плаща; безумный блеск глаз, изображающий то ревность, то мучения, то опасность, то жажду мести — все эти дешевые и простые эмоции, к которым так тяготеет любительский театр. Я продолжала листать.

- Это Том в «Царице Шебы», - сказала Джун Уоттс. - Она тоже здесь. Чертова царица Шебы. У постановщика возникло несколько забавных идей.
В этот момент наши глаза заметили одну и ту же деталь.
- О, посмотрите. Вы спрашивали об этом. Теперь я вспомнила. Постановщик решил, что Том должен надеть красный клоунский нос, а Царица Шебы должна стоять на тележке, которую будет тянуть Том, чтобы показать, как закончилась эта встреча умов. Только не спрашивайте, зачем и почему...

Мистер Уоттс и Грейс выглядели так молодо. Без подсказки Джун Уоттс я бы их и не узнала. Что выглядело странным, так это Грейс. Она улыбалась. Я никогда не видела, чтобы она улыбалась. Наверное, я рассматривала альбом слишком долго, потому что миссис Уоттс предложила мне его забрать. Заметив мои колебания, она сказала:
- Он ничего не значит для меня.
- Вы уверены?
- Да что я буду с ним делать?
- Это очень любезно с вашей стороны, - сказала я.
Она пожала плечами.
- Он просто лежит здесь. Кроме меня и мистера Спарка больше никого нет.
Она имела в виду кота. Она заметила, как я взглянула на часы.
- Вам нужно идти. Все в порядке, - сказала она, и с гримасой боли поднялась с пола.
Когда мы, прощаясь, стояли возле двери, она сказала:
- Мой муж был фантазером. Я не знала этого, когда выходила за него.
- Миссис Уоттс, вы можете сказать, что случилось с Грейс? Вы знаете, почему она попала в психиатрическую клинику?
- Царица Шебы. Она не могла вырваться из этого, - ответила она. - Не могла. Не хотела. Что вам больше понравится.
Она хмуро взглянула на улицу.
- Будьте осторожны. Тут могут ограбить даже ради одежды.
Я взглянула на ту же пустую улицу, но не увидела ни одной живой души. Я поблагодарила ее за бисквиты и альбом. Мне следовала поторопиться, чтобы добраться до города, но я вспомнила, что не задала еще один вопрос.
- Миссис Уоттс, тут живет некая мисс Райан?
- Эйлин Райан. Ну да. Она жила в конце улицы.
Она повернулась, чтобы показать нужный дом, а затем спохватилась.
- Почему вы спросили?
Я проигнорировала вопрос.
- У нее был большой заросший сад?
- Был много лет назад. Но она уже умерла. Она была слепой, знаете ли. Эйлин Райан, - она взглянула на меня. - Откуда вы знаете это имя? Том обычно подстригал ей лужайку.

Теперь у меня была подсказка. Актерское прошлое мистера Уоттса. И что из этого? Факт, что ему нравилась актерская игра, вышел наружу, поставив под сомнение его искренность. Я подумала о его жестах в классе. О том, как он смотрел вглубь комнаты. Поднимал глаза к потолку. Продуманная поза мыслителя. Был ли это сам мистер Уоттс или актер, который играл роль мистера Уоттса, учителя? Кем был тот человек, которого мы, дети, видели в классе? Тем, кто искренне верил, что «Большие надежды» являются величайшим романом величайшего английского писателя девятнадцатого столетия? Или тем, у кого остался маленький огрызок, и он объявил его лучшим блюдом в свой жизни?

Возможно, что и все сразу. Частично утратить себя под маской другого человека, и в то же время вернуться назад, к осознанию своей сути. Мы видели лишь то, что видели. Я не имею никакого представления о человеке, которого знала Джун Уоттс. Я знала того, который взял нас, детей, за руку и научил тому, как представить мир заново, как увидеть возможность для изменений, как быть готовыми к тому, что жизнь может измениться. Твой корабль может прибыть в любой момент и выглядеть он может по-разному. Твой мистер Джеггерс может появиться даже в виде бревна.
Перед визитом к миссис Уоттс я надеялась на большее. Думаю, мне хотелось услышать истории. У меня был альбом, который стал разгадкой тайны красного носа.

Во всем остальном мистер Уоттс оставался столь же непостижимым, как и раньше. Он был тем, кем нужно было стать. Тем, кем мы просили его стать. Возможно, некоторые люди так и живут - их жизнь заполняет то место, которое мы предлагаем им заполнить. Нам нужен был учитель, мистер Уоттс стал учителем. Нам нужен был волшебник, чтобы создать другие миры, и мистер Уоттс стал волшебником. Когда нам понадобился спаситель, мистер Уоттс принял на себя эту роль. Когда краснокожие потребовали чью-то жизнь, мистер Уоттс отдал свою.

kahlan

Дата: Четверг, 14.07.2011, 11:31 | Сообщение # 68

Кэлен

Награды: 0

Группа: Дежурные врачи

Сообщений: 5282

Карма: 20746

Статус: Offline

Глава двадцать шестая

Мистера Диккенса было проще понять, чем мистера Уоттса. Во-первых, большая часть его жизни была известна и выставлена на всеобщее обозрение. Целые полки в библиотеках были посвящены жизни Диккенса и его творчеству. Интерес к Диккенсу вознаграждался куда быстрее, чем любые попытки сыграть роль мистера Детектива и расследовать жизнь мистера Уоттса. Жизнь мистера Диккенса была тщательно исследована и проанализирована многочисленными специалистами, и я готовилась стать одним из них.

Долгое время я знала об этом давно умершем человеке только то, что рассказывал нам мистер Уоттс, и то, что смогла заметить, украдкой взглянув на заднюю обложку экземпляра «Больших надежд» мистера Уоттса. Мистер Диккенс выглядел именно так, как мне хотелось, чтобы он выглядел. Его борода казалась мне убедительной. Ее нельзя было назвать аккуратной, но, по сравнению с бородой мистера Уоттса, которая бы больше подошла бродяге, выглядела вполне приемлемой. Мне нравилось его худощавое тело, заключенное в сюртук. Мне казалось, что он должен был быть добрым. Его глаза — с теплым взглядом и морщинками вокруг — подтверждали это. Как и множество его статей о бедняках и сиротах, которые я усиленно изучала в Британской Библиотеке на Юстон-Роуд в Лондоне.

Разложенные передо мной, они представляли собой все те фрагменты жизни, из которых потом и сложились «Большие надежды». Я могла прочитать все его личные бумаги. Я могла изучать его рукописи. Я могла смотреть на то же, на что смотрел он - холодные каменные улицы; торжественно вздымающиеся здания; бродяги, пьяницы - мутные скопления судеб без будущего — и искать путь назад к придуманному им миру.

Сначала и дня не проходило, чтобы я не оказывалась в городе мистера Диккенса. Мне нравилось это сладкое чувство исключительности, которое так и не исчезло, когда я предъявляла мое удостоверение скучающему охраннику в черной форме, сидящему за пустым столом. Затем входила в зал, вдоль которого тянулись длинные столы с настольными лампами с неярким, но и не тусклым светом, как раз таким, каким нужно. Здесь все было таким, как нужно. Мне нравилось то, что я могла попросить все что угодно, в моем случае - письма, книги, статьи о Диккенсе или написанные им самим - и в течение часа нужные материалы находили в недрах этой огромной библиотеки. Первые несколько месяцев такой жизни я была счастлива. Иногда, конечно, бывали моменты, когда мне хотелось с кем-то поделиться своими открытиями. Тот Диккенс, как и мистер Уоттс, был не совсем тем человеком, которым я себе его представляла.

Человек, который так трогательно и сильно писал о сиротах, не мог дождаться момента, когда выставит свое собственное семейство за порог. Он хотел, чтобы они сами познавали мир. Он беспокоился, что пребывание дома будет сдерживать их амбиции. Он хотел, чтобы они тяжким трудом пробивали свой собственный путь.
Поэтому его сын Уолтер был отправлен в Индию еще до того, как ему исполнилось семнадцать, и умер в двадцать два года. Сидней умер, служа на флоте, не дожив до тридцати. Фрэнсис вступил в Бенгальскую Конную полицию, но из-за заикания предпочел уехать в более уединенное место и скончался в Канаде в возраст сорока двух лет.

Альфреда и Плорна Диккенс отправил в Австралию. Эдвард был его любимцем, «его дорогим Плорном». «Едва ли мне нужно говорить вам, как я люблю вас и как мне горестно расставаться с вами. Но наша жизнь наполовину состоит из расставаний, и эта боль неизбежна». Австралия, решил его отец, поможет ему раскрыть и развить его природные способности.

Однажды утром я отложила свой визит в Британскую Библиотеку, чтобы побывать в старом госпитале Фаундлинг на Брунсвик-сквер. Теперь там музей сирот. Он просто грандиозен. Вы поднимаетесь по широкой изгибающейся лестнице. Внутренние стены покрыты изображениями сцен из жизни сирот; на некоторых матери выстраиваются в очередь, чтобы отдать своих детей. Я помню, как моя мать тянула руки ко мне. Я помню, как она медленно хватала воздух ртом. Я помню, что чувствовала, когда нас оторвали друг от друга. Но на лицах матерей на картинах я не видела и следа страданий. Скучающе-утомленное выражение, как в очереди на кассе в супермаркете. Как просто - говорят нам эти картины - отдать свое дитя. То, что я нашла в галерее наверху, было ближе к истине: стеклянная витрина, наполненная пуговицами, желудями, заколками, монетками с просверленными дырочками, все эти трогательные мелочи, которые матери оставляли своим детям, чтобы они помнили о них. Совершенно бесполезный жест, как выясняется потом, так как первое, что делали приюты, это меняли имя ребенка. С другим именем их старая история заканчивалась, и начиналась новая. Пип смог стать Хэнделем.

Грейвсенд должен быть стать конечным пунктом моего путешествия по «Большим надеждам». Грейвсенд. Здесь я и оказалась одним холодным майским днем. Я шла мимо скамеек с сидящими на них молчаливыми индусами в разноцветных тюрбанах, казалось, их щеки были покрыты слоем печали. Я видела, как они украдкой косились на меня – девушку с самой черной кожей, которую им только приходилось видеть. Я видела их глаза, ощущала их любопытство. О чем она думает? Эта черная девушка с быстрыми белыми глазами. Что она знает об окружающей местности?

Я могла бы им ответить, что пейзажи из «Больших надежд» исчезли; что легендарные болота теперь скрыты под автострадами и индустриальными районами. Я могла бы им рассказать, что у истории появились новые хранители. Ими стала кучка черных ребятишек, которые, как я надеюсь, все еще просыпаются утром, вспоминая другие времена, когда они путешествовали между островом и кузницей, расположенной на далеких болотах в Англии в тысяча восемьсот каком-то там году. Вам нужно было постараться, как следует изучить то, что когда-то окружало Диккенса, чтобы увидеть то, что видел он. Корабли эмигрантов стали призраками. Мужчины и женщины с непокрытыми головами, махавшие платками, стоя на палубе, ушли в прошлое, превратились в скелеты где-то на далеких кладбищах на другом краю земли. Вдоль реки тянулась тщательно вымощенная дорога, и, если вы шли в том же направлении, куда уплывали корабли эмигрантов, то не могли не думать об отъезде. Уехать. Отправиться. Покинуть. Создать себя заново.
Река указывала путь из этого мутного мира. Когда я проходила мимо миссии, где эмигранты высаживались на берег, чтобы помолиться о своем морском путешествии в неизвестность, то обнаружила, что думаю о том моменте, когда в последний раз оказалась наедине с мистером Уоттсом.
Долгие годы я не вспоминала о том разговоре. Наверное, я просто отгородилась от него, как и от многих других вещей. Теперь, вспомнив о нем снова, я думала, собирался ли мистер Уоттс покинуть остров без меня. Потому что теперь, спустя столько лет, думаю, что почувствовала тогда, как мы разделились, как между нами пролегла граница. Я говорю «граница», хотя, наверное, лучше было бы сказать «занавес». Занавес упал между мистером Уоттсом и его самым преданным зрителем. Он собирался уехать, а я должна была отойти назад, присоединиться к фигурам прошлого. Я была бы для него лишь маленькой точкой на острове, когда бы он покидал его на лодке мистер Масои, направляясь в новую жизнь. Я знала, что это должно было произойти, что это произошло бы, потому что именно это и случилось со мной. С того момента, как я уехала, я ни разу не оглянулась назад.

Дорога на поезде назад к Лондон Бридж казалась нескончаемой. Я чувствовала странную подавленность. Как будто падала в собственное прошлое. В тоску, которую ощущала когда-то, пока потоп не смыл все. Я посмотрела в окно вагона. Вид весенней распускающейся зеленой листвы был не в силах поднять мне настроение. Поющий кондуктор не вызвал даже улыбки. Когда я выходила со станции, то практически тащила себя вверх по ступеням на улицу. Усталость. Откуда она взялась?
Я запросто взбиралась по крутым горным дорожкам. Как могут сравниться с ними несколько жалких лестничных пролетов, на которых выстроились нищие и цыганята, у которых глаза бегали быстрее молнии? Я шла домой, жалея, что мне некуда больше направиться. Я взобралась по ступенькам пансиона, покрытым вытертым ковром, и, открыв дверь в комнату, замерла на какой-то момент на пороге, будучи не в силах войти.

Здесь были все самые важные вещи в моей жизни: фотография Диккенса на лошади; статья, увеличенная до размера плаката, объявляющая о выходе «Больших надежд» в виде книги; мой стол и груда бумаги, именуемая моей диссертацией. Она пробыла здесь весь день, ожидая, когда я вернусь из Грейвсенда со свежим материалом. Она напомнила мне мистера Уоттса с его секретной тетрадкой, который ждет наши отрывки. Что же, у меня нет ничего нового. Все, что я притащила назад с собой - это тяжесть, сидевшую глубоко во мне, в костях, и которая быстро охватывала всю меня, подобно плохой погоде. Все о чем я была способна думать, это о том, чтобы лечь в кровать.
Там я и осталась.
Шесть дней я вставала, только чтобы сделать себе чашку чая или поджарить яйцо, или полежать в узкой ванне, уставившись в потрескавшийся потолок. Дни наказывали меня своей медлительностью, нагромождая на меня час за часом, распространяя свое уныние по комнате.

Я слушала, как автобусы, идущие мимо пансиона, переключают передачу. Я слушала шуршание шин по мокрой дороге. Я лежала в кровати и слушала, как женщина, жившая внизу, собирается на работу. Как она включает душ, как пронзительно свистит ее чайник. Я ждала, когда она пройдет под моим окном, и, когда этот краткий контакт с внешним миром обрывался, я закрывала глаза и просила стены позволить мне снова заснуть. Доктор бы сказал, что у меня депрессия. Все, что я читала после этого, подтверждало, что, видимо, так оно и было. Но когда она окутывает вас со всех сторон, то не объясняет, что происходит. Совсем нет. Вы просто сидите в темной-темной пещере и ждете. Если вам повезет, вы увидите крошечный луч света, а если вам очень повезет, то луч света будет расти и расти, пока в один прекрасный день пещера не окажется позади, а вы на - свободе под солнечным светом. Так это произошло со мной.

Однажды утром я проснулась и отбросила одеяло. Я встала раньше, чем женщина, жившая внизу. Я подошла к своему столу. Я должна была сделать то, что откладывала слишком долго. Я взяла верхний лист «Сирот Диккенса» и написала на обороте: «Все называли его Пучеглазым».
Я написала это предложение шесть месяцев назад. За последующие месяцы я написала все остальное. Я пыталась описывать то, что произошло на острове со мной и с мамой. Я не пыталась ничего приукрасить. Все говорили то же самое о Диккенсе. Все любили его персонажей. Да, во мне что-то изменилось. Становясь старше, я стала любить его героев меньше. Они были слишком громкими, слишком гротескными. Но сдерните их маски, и вы поймете, что их создатель знал о человеческой душе, ее страданиях и тщеславии. Когда я рассказала отцу о смерти матери, он не выдержал и зарыдал. Так я поняла, что все же могу приукрашивать. Но в жизни, а не в литературе.

Я решила уехать из Англии, но должна была еще кое-что сделать на прощание. Для этого нужно было отправиться в Рочестер, где Диккенс нашел одно или два знаковых места для «Больших надежд».
Когда вы приезжаете в Рочестер, вас сразу охватывает ощущение, что вы просто обязаны полюбить это место. Оно напоминает почтовую открытку с видом английской деревни, такой, какой она должна была быть в тысячу восемьсот как-то году. Вы гуляете по мощеным дорожкам и задыхаетесь от умиления. Куда ни посмотри – Диккенс, и владелец магазина, и ресторатор, и даже старьевщик. Вы можете зайти в кафе «Фейджин» (персонаж «Оливера Твиста»), перекусить «У миссис Бамблс» или же выбрать «Вкус двух городов». «Я называл себя Пипом, а потом и все меня стали так называть». - одна из самых любимых строчек в литературе. Вот он я – пожалуйста, примите меня таким как есть. Это то, с чем сиротские приюты выпускают в мир своих подопечных. Это то, с чем эмигранты высаживались на далекие побережья Тихого океана. Это то, с чем мистер Уоттс просил согласиться партизан. Но я не могла принять идиотский вегетарианский магазин, названный именем Пипа - «В Рочестере у Пипа». До поезда в Лондон оставалось еще два часа, которые нужно было чем-то занять, и я решила пристроиться в хвост экскурсионной группе. Женщина из Центра Чарльза Диккенса в Истгейт Хауз вела группу вверх по лестнице ратуши, где Пип подписал контракт на обучение у Джо Гарджери. От ратуши мы немного прошли вверх по холму, и в какой-то момент я поняла, что мы идем той же дорогой, по какой Пип направлялся к мисс Хэвишем. Эта дорога уже была известна мне, я ходила по ней много раз в качестве страстного читателя на острове на другом конце света.
Женщина из Центра указала на двухэтажное поместье — это и был Сэтис Хауз. Здесь я узнала кое-что новое. Мистер Диккенс позаимствовал это имя и назвал так более просторный и импозантный особняк возле пивоварни, куда он и поместил мисс Хэвишем и Эстеллу.
После короткой прогулки по парку, мы остановились на дороге, глядя назад на ворота - те самые ворота, где Эстелла впервые встретила Пипа и высокомерно назвала его «мальчик». Подъехало такси, и оттуда выбрался молодой человек, по виду — типичный яппи. Он коротко взглянул на нас. Мне показалось, что он недоволен. Экскурсовод пояснила, что дом мисс Хэвишем теперь используется как апартаменты. Мы смотрели, как молодой человек миновал ворота и пошел по дороге. Мы смотрели, как он поставил портфель, и вставил ключ в дверной замок. Дверь открылась и закрылась. Наши взгляды принялись бесцельно блуждать. Мы постояли какое-то время, просто рассматривая окрестности и ни о чем не думая. «Ну что же», - сказал кто-то, наконец. Экскурсия отправилась обратно к Истгейт Хауз. Я поднялась по лестнице вслед за остальными, и столкнулась с мисс Хэвишем в белом свадебном одеянии. Она застыла, стоя за стеклом, повернувшись спиной к зрителям. Вечность, несмотря ни на что.

Мне бы хотелось, чтобы она повернулась, хотя бы немного, чтобы увидеть уставившуюся на нее черную женщину. Экскурсия заканчивалась в кабинете мистера Диккенса. Манекен самого автора сидел, откинувшись на спинку кожаного кресла, вытянув вперед ноги и расслаблено сложив руки. Веки были полуопущены. Мы шли мимо мистера Диккенса, пока он о чем-то думал. Мужчина, стоящий рядом со мной за ограничителем, прошептал, так что я услышала:
-Я встречал мистера Диккенса, и это не он.
Он улыбнулся и отвернулся. Я не старалась переубедить его. Но если бы мне пришлось - вот, что я ему бы сказала.
У мистера Диккенса, которого я знала, тоже была борода, худое лицо и глаза, которые как будто ждали момента соскочить с лица. Но мой мистер Диккенс часто ходил босым и в рубашке без пуговиц. Кроме особых случаев, например, когда он учил нас - тогда он надевал костюм.

Недавно я внезапно поняла, что никогда не видела его с мачете. Его оружием были истории. Однажды, очень давно и в очень сложных обстоятельствах, мой мистер Диккенс научил каждого из нас, детей, что наш голос — особенный, и мы должны помнить это, когда бы им не пользовались. А еще помнить, что, чтобы ни случилось, никто не сможет отобрать у нас этот голос. На короткое время я сделала ошибку, забыв этот урок. Среди почтительного молчания я улыбалась еще кое-чему, чего они не знали. Пип был моей историей, хоть я была девушкой, с лицом черным как ночь. Пип был моей историей, и завтра я попробую сделать то, что не удалось Пипу. Я попробую вернуться домой.

Сообщение отредактировал kahlan - Пятница, 15.07.2011, 01:35

HHHHHHHHHHHH

Дата: Четверг, 14.07.2011, 14:06 | Сообщение # 69

Иммунолог

Награды: 0

Группа: Персонал больницы

Сообщений: 4735

Карма: 10710

Статус: Offline

kahlan, MarishkaM, вы - не одиноки.
Я тоже с вами.
Только не могу читать книги с экрана. Хаус сказал бы, что это - симптом. Тем не менее, в этой стране, вне дома, надо ещё найти кто мне распечатает Wordовский файл. Спасибо, что сделали доступной книгу для тех, кто не может понимать английский текст.

vfnmgbgbybkjdf

Дата: Четверг, 14.07.2011, 14:06 | Сообщение # 70

Мед. брат/сестра

Награды: 0

Группа: Персонал больницы

Сообщений: 32

Карма: 17

Статус: Offline

Ждала каждый день новые главы и проглатывала сразу. Это очень хорошая книга, как здесь уже было сказано, - настоящая. Дорогие переводчики, очень благодарна Вам за этот труд, Вы большие молодцы.

Nat-KA

Дата: Четверг, 14.07.2011, 14:21 | Сообщение # 71

Кардиолог

Награды: 7

Группа: Персонал больницы

Сообщений: 830

Карма: 5727

Статус: Offline

Большущее спасибище за перевод книги!!!! Захватывает сразу,с первой главы! Если бы не вы,возможно никогда бы её не прочитала.
Ещё раз Спасибо,спасибо,спасибо!!!