Мини-чат | Спойлеры, реклама и ссылки на другие сайты в чате запрещены
|
|
|
История, начатая с эпилога.
| |
| hoelmes9494 | Дата: Понедельник, 15.12.2014, 12:44 | Сообщение # 316 |
фанат honoris causa
Награды: 0
Группа: Персонал больницы
Сообщений: 4345
Карма: 6358
Статус: Offline
| Уилсон-джуниор открывает дверь своим ключом и упирается взглядом в пристальный взгляд отца.
- Больше не пугай меня так.
- Извини. Я не позвонил, потому что…
- Знаю, почему. Но одно сообщение за сутки – мало. Я хотел бы быть уверен, что ты жив, а не только догадываться об этом.
Его ровный укоризненный тон снова понимает в душе Грэга улегшуюся было волну.
- Знаешь, мне было как-то всё равно, беспокоишься ты или нет, - сердито говорит он. - Я тебя видеть не хотел.
- Так… Ясно. А перед тобой я в чём провинился, сын? – голос Уилсона очень-очень сдержанный, даже равнодушный.
- Какая разница, передо мной или перед Хаусом? Подлость – всегда подлость.
- Ну, конечно. – губы Уилсона трогает усмешка. - А стол – всегда стол… Что думаешь делать?
- Принять душ и выспаться.
- А поесть?
- Не хочу.
- А потом?
- Не знаю.
- Ты виделся с Хаусом?
- Да.
- Ясно.
- Что тебе ясно? – снова взрывается Грэг. – Я сказал ему, что останусь на твоей стороне, между прочим. Сыновний долг, будь он неладен. И знаешь, что он мне ответил?
- Приблизительно догадываюсь. Он сказал, что нет никакой моей стороны, и никакой его стороны, и чтобы ты выкинул из головы бойскаутские игры в бойкот и войнушку. Ты послушался его – его-то ты всегда слушаешься, поэтому ты всё-таки вернулся домой, и у меня камень с души, так что я ему благодарен.
- И..?
- И всё.
- А извиниться перед ним не хочешь?
- Нет.
- То есть, ты считаешь, что доносить на друзей начальству правильно?
- Правильно.
- Па, ты что, идиот? – Грегори уже несёт по кочкам, он даже не пытается сдерживаться. - Как это может быть правильно? Ты же предатель, хуже предательства вообще ничего в жизни нет. Па, я не понимаю: сколько мне и сколько тебе, и я должен объяснять тебе прописные истины?
- Слушай, - негромко говорит вдруг Уилсон. – Заткнись, а? И так голова трещит, без твоего праведного гнева. Ты хотел душ принимать – иди и принимай. Я, как и ты, ночь не спал - дай мне отдохнуть.
Он уходит в свою комнату, оставив Грэга с открытым ртом и ощущением, будто он чего-то недопонимает. Там, у себя, он ложится на кровать, не отстёгивая протеза, и усталость наваливается на него, но усыпить не может. Он лежит, закинув руки за голову и вспоминает Хауса таким, каким увидел его впервые в Луизиане – высоким голенастым парнем с насмешливым взглядом синих, синее неба, дерзких глаз. Уилсон тогда восхищался им, хотя порой, надо признаться, Хаус и бесил его до белого каления. Но восхищался он им без зависти, потому что понимал – завидовать бессмысленно. Восхищался его острым умом, его талантом в медицине, его музыкальностью, его пружинистой подвижностью: сам он поднимался по лестнице – Хаус взлетал. Даже его способностью пить, не пьянея, весь вечер и всю ночь, а потом на себе тащить пьяного Уилсона в отель или на квартиру, издеваясь по дороге так, что Уилсон и злился, и смеялся, и почти засыпал, вися у него на шее. Казалось, что Хаус может всё: исполнять соло на любых инструментах – от расчёски до церковного органа; играть во все на свете игры – от лакросса до русских шашек; привести подробности битвы при Ватерлоо и процесса крекинга; процитировать Теннисона и Пушкина. Он вспоминает, как влюблённый и немного ошалевший от любви Хаус ворвался к нему в половине четвёртого утра и выдернул из супружеской постели под вялые протесты разбуженной Бонни, чтобы просто рассказать о том, какую чудесную девушку встретил вечером накануне во время игры в пейнтбол. «Она мне походит, - сказал он, буквально рассыпая искры возбуждения и счастья. – Она мне, точно, подходит, и она будет моей – вот увидишь!» И они со Стейси, действительно, подошли друг к другу, как подходит драгоценный камень к драгоценной же оправе – на них двоих было приятно смотреть.
А потом, как гром среди ясного неба, у Хауса случился инфаркт четырёхглавой мышцы правого бедра, и эта калечащая операция, сделанная против его воли, оказавшаяся, скорее, неудачной, чем удачной, и Хаус как стиснул зубы от боли, так и остался, словно покрыт пыльной угольной коркой, замкнувшись в себе, не подпуская никого, выставив во все стороны колючки сарказма и сволочизма, больнее всего ранящие наиболее близких. Стейси не выдержала непрекращающихся уколов, и Уилсон – последний, кому придёт в голову обвинить её. На какое-то время Хаус совершенно перестал улыбаться. Совсем. Но Уилсон упорно не переставал вглядываться и видел под панцирем страдания от боли и горького разочарования всё того же Грегори Хауса, гордого и дерзкого, самоуверенного и циничного, ранимого и насмешливого, азартного и умного – умнее всех, кого он знал. И он выжидал, оставаясь рядом, раз за разом осторожно пробуя то одну струну, то другую, и дождался - вновь улыбнулся Хаус впервые именно ему, Уилсону, в ответ на какую-то удачную шутку. И согласился продолжить реабилитацию, медленно переходя с кресла на костыли, и, наконец, на трость.
А потом были просто годы рядом. Не вместе, не рука в руке, но в пределах поля зрения и досягаемости касания плечом. Годы, за которые они сделались привычкой друг друга, просто незримым присутствием за стеной служебного офиса. И их мексиканский круиз, когда впервые Уилсон понял настоящую цену привязанности Хауса. И – совсем недавно – короткий отпуск на двоих, так странно прерванный визитом шаровой молнии.
Уилсон вздыхает длинным тройным вздохом. Теперь он вспоминает улыбку Хауса – только Хаус умеет улыбаться одними глазами так, что даже между лопаток теплеет. Вспоминает его взгляд, застывший, погружённый куда-то в четвёртое измерение, где ему на миг приоткрывается очередная тайна для избранных. Вспоминает руки на клавишах пианино – длиннопалые, с отчётливым рисунком вен по тыльной поверхности кисти, с подвижными суставами и овальными ногтевыми пластинами, то и дело перечёркнутыми короткими белыми «дефисами» лейконихии. Неужели пройдёт всего один год – только год – и ему не останется ничего, кроме этих воспоминаний?
Уилсон смотрит открытыми глазами в потолок, и потолок перед ним дрожит и расплывается.
- Форман говорит, что это было продуманное до мелочей выступление, - с удовольствием говорит Чейз, расплываясь в улыбке. – Ух, он поначалу и разозлился, старикан Форман! Он ведь понял, что Уилсон симулирует, но не мог же он вот так, при всём собрании, обвинить уважаемого его члена в манипуляции и обмане. Это было бы слишком для него вопиюще: один его зав громит кабинет другого, а потом этот другой падает в притворный обморок, чтобы манипулировать научным советом. Форман не любит выглядеть смешным – на этом Уилсон и сыграл. Он и после словом не обмолвился до конца заседания – только сидел и дулся, как лягушка.
- И каков результат?
Чейз слегка мрачнеет:
- Хуже, чем был, но лучше, чем мог бы быть. Лабораторию вашу оставляют в покое, финансирование урежут всего на десять процентов - вы их легко возместите парой дополнительных консультаций, но «до получения достоверных результатов безопасности» никаких экспериментов над людьми.
- То есть, пришли к тому, с чего начали, но минус десять процентов финансирования? Круто!
- Зато план-график широкомасштабных исследований пересмотрели. Теперь ваш препарат уже планируют не через пять лет, а через два с половиной года.
- И наш Демосфен уже, наверное, чувствует себя героем?
Чейз чуть усмехается углом рта:
- Да нет, не думаю…Добавлено (15.12.2014, 12:44)
---------------------------------------------
Выписать Хауса в тот день Чейзу не удалось – после обеда приступ тахиаритмии повторился, снова потребовался разряд. Хауса так накачали препаратами, что он утратил чувство реальности и то дремал, то лежал молча и неподвижно, а то вдруг стал разговаривать с кем-то невидимым, которому сказал «А ты неплохо сохранилась для своих лет» и «Не всегда получаешь то, что хочешь». Заплаканная Кадди дежурила у его постели, но он, кажется, даже не понимал, что она рядом. Заходил Роб Хаус, тоже потерянный и с мокрыми глазами, молча переглядывался с Матерью, снова выходил и шатался по коридору около РАО, сунув пальцы в карманы – длинный, сутулясь и вытянув шею, будто унылый верблюд.
И снова монитор сорвался и завизжал около пяти часов вечера. Третья остановка, третья дефибрилляция за сутки. А впереди была ночь.
Уже вечером, после работы, приехала Рэйчел, привезла с собой Грэга Уилсона. Сама сразу шмыгнула в палату, а Грэг остался с Робертом в коридоре.
- Ну, как там? – тихо спросил он, подходя неловко, боком.
- Плохо. Доктор Чейз боится, что он не переживёт следующего приступа, а электрическая активность черт-те, что вытворяет, по монитору видно, - и признался с невесёлой улыбкой: – Что-то мне ссыкотно, Ураган.
И по тому, что он назвал его вдруг детским прозвищем, как почти никогда прежде не называл, Грэг почувствовал, что приятелю в самом деле всерьёз «ссыкотно».
Уилсон-старший же всё это время сидел в своём кабинете, вертя в пальцах мобильный телефон и глядя в стену перед собой. Форман сунулся было к нему за каким-то делом, но вежливый, спокойный, всегда соблюдающий субординацию Уилсон рявкнул на него:
- Оставь меня в покое! – подскочил, стуча протезом и заваливаясь на бок, вытолкал Формана в коридор и запер за ним дверь на ключ.
Форман повздыхал и ушёл, а Уилсон высидел до темноты и, наконец, не выдержав, снова отпер дверь и, упрямо сжав губы, потащился к палатам РАО. Стук его палки гулко отзывался эхом в опустевшем вечернем коридоре. Под взглядами Роберта и Грэга он прошёл, не поднимая головы, как сквозь строй, и они ни о чём не спросили, а он ничего не сказал им. Но когда он зашёл в палату, Рэйчел и Кадди – обе – встали, вперив в него взгляды, полные адской смеси гнева и боли, только в разной пропорции: у Рэйч – больше гнева, у Лизы – боли.
- Джеймс, зачем ты пришёл? Ему нельзя волноваться, - начала было Кадди – он, молча, палкой отодвинул её с дороги. Тогда она отступила и замолчала, словно ожидая чего-то. Уилсон подошёл и встал у самой кровати в молчаливом ожидании, пока затуманенный взгляд Хауса, бесцельно шаривший по потолку и стенам, не задержится на нём.
- Ты этого не сделаешь, - проговорил он, тихо и зло. – Не посмеешь. Не сможешь. Ты выживешь, скотина старая. Ты… Хаус, не поступай так со мной! Пожалуйста! Пожалуйста! Я же тебя не особо часто просил о чём-то, правда? Можно хоть раз сделать по-моему? Например, не загнуться именно сейчас? Хаус!
- Джеймс, - Лиза взяла его за плечи. – Уходи, он всё равно тебя не слышит – он без сознания. Уходи, прошу тебя. Ты не в себе, а ему нужен покой. Пожалуйста, Джеймс!
Так же молча, как и пришёл, Уилсон вышел, так же, стуча палкой, потащился гулким коридором в свой кабинет. В дверь успели вставить новенькое стекло, оно блестело, отражая лампы коридора. Уилсон поднял палку, замахнулся и…не ударил. Палка выпала из рук. Уилсон пружинисто присел на здоровой ноге и подхватил её с пола только чуть запыхавшись при этом. Он вообще-то был в состоянии поднять с пола упавшую палку – он был физически крепок и не пренебрегал упражнениями. Не очень хороший объект для исследования хаусового снадобья, но на безрыбье мог сгодиться – всё-таки возраст под семьдесят.
Путь к сердцу мужчины лежит через торакотомию. Всё остальное - ванильная ересь.
|
| |
| |
| Korvinna | Дата: Вторник, 16.12.2014, 05:32 | Сообщение # 317 |
Кардиолог
Награды: 4
Группа: Персонал больницы
Сообщений: 1063
Карма: 8200
Статус: Offline
| Вот, значит, как. Что-то я за Уилсона теперь боюсь больше чем за Хауса: кажется, он тихо идет вразнос. Восприятие окружающих притуплено воздействием хаусовских выходок, могут недооценить силу "вразноса".
Dixi et animam levavi
Сообщение отредактировал Korvinna - Вторник, 16.12.2014, 05:33 |
| |
| |
| hoelmes9494 | Дата: Понедельник, 22.12.2014, 09:54 | Сообщение # 318 |
|
фанат honoris causa
Награды: 0
Группа: Персонал больницы
Сообщений: 4345
Карма: 6358
Статус: Offline
| Ночью Хаус пришёл в себя. Кадди в палате не было, но рядом стоял Чейз, что-то подкалывая в капельницу – двухстволку.
- Она пошла принять душ, - тихо сказал Чейз, правильно истолковав ищущий взгляд Хауса. – Через пару минут вернётся. Вы в порядке? Боли нет? В сердце, я имею в виду, - тут же уточнил он.
- Да, болит.
- У вас развился инфаркт миокарда. Кровоток мы восстановили, зона некроза минимизирована – через несколько дней будет понятно, какую часть миометрия вы потеряли.
- Если у меня будет несколько дней, - насмешливо добавил Хаус.
- Этого вам пока никто не скажет. Мы установили чрескожный водитель, у вас сейчас навязанный ритм. Вставать нельзя – не исключено формирование аневризмы и разрыв стенки миокарда. Сейчас у вас стоит постоянный катетер в мочевом пузыре, завтра, если всё будет нормально, его придётся убрать. Будете пользоваться уткой и судном, без капризов и бравады. При малейшем затруднении стула – слабительное. При малейшем повышении давления – гипотоники. Ваша жизнь сейчас висит на волоске, Хаус, постарайтесь не дёргаться, чтобы его не оборвать.
- Можешь узнать, как там мои? – спрашивает он.
- Я же вам сказал, доктор Кадди только что…
- Я спрашиваю не о семье, - перебивает Хаус.
- В лаборатории всё в порядке – провели вторую очистку болюс-пролонга. Если найдёте, кому его ввести, они, в принципе, готовы.
- А что Форман?
- А что Форман? Форман не особо рад, конечно, и будет теперь следить за вами, но открытой конфронтации не ждите – он вас слишком уважает для того, чтобы переть «в лоб». Всё, Хаус, ни слова больше – будете на седации ещё сутки. Спокойной ночи, - и вводит в переходник содержимое ещё одного шприца. Реакция «на конце иглы» - глаза Хауса мутнеют и закатываются, веки, задрожав, опускаются, и нижняя челюсть расслабленно отвисает. Чейз не уходит из палаты, пока, на ходу вытирая мокрые волосы полотенцем, не возвращается Кадди.
- Он приходил в себя, - говорит Чейз. – Я его опять загрузил. Ритм пока стабильный, свёртываемость хорошая, оксигенация – девяносто шесть. Боюсь строить какие-либо прогнозы, но… боюсь строить какие-либо прогнозы, - снова повторяет он.
- Спасибо тебе, Чейз.
- Подождите со «спасибо», доктор Кадди. Волноваться, нервничать переживать совсем нельзя. Ничуть. Никак. Пусть лучше спит.
- Да-да, конечно. Я позову, если он снова проснётся.
- Если он снова проснётся, вот это, - Чейз показывает снаряженный шприц и кладёт его в лоток на тумбочку, - струйно в переходник.
- Хорошо… Чейз, когда он очнулся, он говорил с тобой? Спрашивал о ком-нибудь?
- Спрашивал о своём исследовании, - и, видя по лицу Кадди, что это её не радует, добавляет неловко. – Мне жаль…
После занятий, подходя к палате отца, Роберт слышит голоса – матери и кого-то ещё, смутно знакомый, но он не может узнать, хотя и чувствует сразу, на подсознательном уровне всколыхнувшиеся неловкость и настороженность.
- Только о своей работе, - жалобно говорит мать, и в голосе её звенят слёзы. – Эта его проклятая работа! Не обо мне, не о детях, не о друге своём – на это ему наплевать. Одержимый мерзавец, гениальная скотина. Ты себе представить не можешь, Майк, как я устала от этой его одержимости! Уилсон был прав: наркоман – наркоман во всём. Господи, лишь бы он только выжил! Я уже ни о чём больше не прошу.
«Майк» - ухватывает Роберт. Теперь он узнал собеседника матери – это его отчим Майкл Триттер, а в следующее мгновение он видит обоих за поворотом коридора. Они стоят возле палаты РАО – мать по плечо высокому, хоть и начавшему с возрастом сутулиться, крепкому Триттеру. Стоят слишком близко друг к другу, словно только что обнялись и отстранились. И остановившегося в нерешительности поодаль Роберта не замечают.
- Ты знала, на что подписываешься, Лиза, - сдержанно говорит Триттер. – Видела всё с самого начала. Люди не меняются. Ты сама его выбрала, не жалуйся.
- Я не жаловалась, Майк, - мать рукой отводит волосы от лица, её глаза красные и припухли. - Никогда не жаловалась. Наверное, сейчас просто силы кончились. За последние сутки – три реанимации, уже одно это делает прогноз сомнительным. Сейчас он седирован, без сознания, потому что любая эмоция вызывает пароксизм, каждый из которых может стать последним. И я сижу и часами вспоминаю, как уже раз сидела вот так у его кровати в ОРИТ. Только тогда я боялась не того, что умрёт, а того, что останется в вегетативном состоянии, и что ко мне никогда не вернётся та гениальная сволочь, которая умела меня и выбесить, и утешить, и рассмешить, и поддержать. Как бы то ни было, Майк, Хаус – часть моей жизни, и такая, которую не отнимешь, не сделав полной калекой. Я только сейчас понимаю, как он все эти годы был мне нужен. А ведь, если посмотреть со стороны, мы не слишком хорошо жили, порой месяцами были, как чужие друг другу, двух слов за день не скажем, и всё равно как я только представлю себе, что он может… Нет, я просто не смогу жить, не чувствуя, что он где-то поблизости. Честное слово, Майк, я Уилсона убить готова – из-за него этот чёртов инфаркт, из-за него всё!
- Ты справишься, - успокаивающе говорит Триттер, и его низкий голос звучит необыкновенно мягко. – Подумай о Рэйчел, о Роберте. Если Хауса не станет, ты будешь вдвое им нужнее.
Кажется это Роберту, или он, в самом деле, слышит в голосе Триттера при последних словах за сочувствием злорадные нотки?
- Не рано вороны слетелись? – вдруг вздрагивает он от резкого голоса сестры. У Рэйчел на плече этюдник, волосы растрёпаны – явно вырвалась сюда с перерыва. Мать и Триттер, как по команде, оборачиваются.
- Что вы здесь делаете, экс-папа? Кто вас звал сюда, хотела бы я знать? А ты что стоишь и молчишь? – оборачивается она к Роберту. – Снова родственные чувства взыграли? Триттер, уходите отсюда. Мой отец при смерти, только вас ему и не хватало. Неужели вы не понимаете, что одно ваше присутствие для него сейчас – яд? Или… вы как раз понимаете, потому и пришли?
- Рэйчел! – пытается одёрнуть её Кадди.
- Я двадцать три года Рэйчел – можешь не напоминать мне об этом так часто, я уже не забуду… А тебе я удивляюсь, - говорит она, качая головой. – Ну, пусть тебе сейчас трудно, хочется поделиться с кем-нибудь, поплакать. Так что, тебе больше не с кем, что ли? Вот я, вот Роб, здесь полно твоих старых знакомых, Уилсон, хоть и дрянь последняя, всё-таки не чужой тебе человек.
- Я, кажется, - негромко, с ленцой, вмешивается Триттер, - тоже как бы не совсем чужой человек.
- Ну а кто вы? Кто? – резко поворачивается к нему Рэйчел. – Экс-супруг? Претендент на место? Не хватило терпения дождаться, пока отец умрёт? Ну, у вас и темперамент для вашего возраста – можно позавидовать.
Кадди выглядит настолько растерянной и подавленной, что Роберту становится жаль мать.
- Рэйчел, что ты говоришь… - лепечет она. – Ты сама себя слышишь?
- Слышу, вижу, обоняю, осязаю и даже могу попробовать на вкус. Не надейся, я – в себе.
- Рэйч, перестань, - вмешивается, наконец, Роберт. – Не смей отчитывать маму – ты что, с цепи сорвалась, что ли? Мистер Триттер просто зашёл узнать, не нужна ли его помощь.
- Спасибо, мистер Триттер, - кривляясь, делает ему книксен Рэйчел. – Вы в своё время уже ему помогли. И – спасибо – больше не нужно.
Неизвестно, что на это ответил бы Триттер, но тут из соседней палаты выходит доктор Чейз и вмешивается очень решительно:
- Что ещё за выяснение отношений в реанимационном блоке? Хотите ссориться, выходите на свежий воздух. А вы, - длинный палец хирурга упирается в грудь Триттера, - даже не вздумайте приближаться к палате, не то охрана вас вытолкает в шею. Доктор Кадди, я надеюсь, вы отдаёте себе отчёт в том, что некоторые люди сами по себе могут быть источником стресса, даже если молчат и не замышляют ничего дурного?
Рэйчел это заявление, а особенно решительный докторский палец, приводят в тихий и злорадный восторг. А Роберту снова, как всегда в присутствии отчима, не по себе. Он чувствует себя так, как будто в чём-то виноват перед Триттером, но сам не понимает, в чём, и что он должен делать.
- Пожалуйста, Роберт, проводи меня. На два слова, - просит Триттер, и он идёт
- Вот слюнтяй! – втыкается ему в спину шипение Рэйчел, и он сдвигает лопатки, словно между ними и впрямь торчит нож.
- Ты обещал заходить и не заходишь, - укоризненно говорит Триттер. – Не очень-то это честно, обещать и не выполнять, а?
Неверная тактика – Роберт сразу выпускает иголки:
- Я обещал, что как-нибудь зайду, - поправляет он уточняющее. – У меня «как-нибудь» ещё не наступило. Я не виноват, что оно не совпадает с вашим.
- Извини, - спохватывается Триттер. – Я не имею никакого права…
- Вот именно.
Несколько шагов они делают в натянутом молчании.
- Как думаешь, за что твоя сестра меня ненавидит? – спрашивает Триттер – и опять мимо.
- Как это «за что»? Вы стреляли в отца, покалечили ему ногу, притом сделали это специально, зная, что он хромой, и вы формально нанеся увечье средней тяжести, фактически добьётесь его полной инвалидизации. Очень хитрый и очень подлый шаг. Что же, Рэйч вас после этого любить должна?
- Ну а ты-то что, святой?
И снова он не понимает, где прокалывается – губы Роба выгибаются в усмешке, так похожей на усмешку Хауса, что Триттер едва удерживается от того, чтобы не скрипнуть зубами.
- Видимо, да, - говорит Роб. – Я – святой. Послушайте, Триттер, а зачем вы, в самом деле, пришли сюда? Я что-то сомневаюсь в вашем желании поддержать отца в трудную минуту. Или это тоже хитроумный план? Надеетесь, что если отец увидит вас с матерью, у него сердце не выдержит?
- Не отца, - тоже усмехнувшись, но горько и криво, говорит Триттер. – не отца твоего я хотел поддержать, а твою мать. Не допускаешь, что я могу всё ещё любить её?
- Нет, - Роб качает головой. – не допускаю даже, что вы вообще любили её. Может быть, вам было лестно уломать такую женщину – мать по молодости была, говорят, жутко сексапильной.
- Что? – Триттер против воли смеётся. – Кто это тебе говорит?
Говорил, по правде сказать, Чейз, но Роберт только неопределённо пожимает плечом – мол, слухами земля полнится.
- Ну, ладно. Допустим. Допустим, что я испытывал к ней чисто сексуальное влечение, а воспитание не своих детей – просто необходимое условие полноценного секса. Но с тобой-то сейчас я зачем бы стал заигрывать, не испытывая к тебе приязни?
- Возможно, с той же целью: польстить себе.
- Глупый мальчишка! – голос Триттера вдруг срывается и, пожалуй, это действует на Роба сильнее всего. – У меня никого нет на свете – ни родных, ни друзей. Никого, кроме вас и разрозненных картинок из журнала памяти. И почему бы мне отказываться от последней привязанности, удерживающей меня пока поверх перегноя? Ты, молодой востребованный олух, хотя бы представить себе можешь, что это означает: быть одиноким? В конце зимы у меня была пневмония, так я чуть не сдох, потому что некому было стакан воды подать.
- Могли бы мне позвонить- я бы приехал и подал, раз уж больше некому. И потом… разве вы не сами виноваты в своём одиночестве? Жена, дети – это одно, но друзья… Почему у вас нет друзей? Скорее всего, просто потому, что вы никогда не хотели ими обзавестись.
- Ты, может быть, забываешь о том, что я просидел десять лет.
- Меньше.
- Пусть меньше, но где бы я там поддерживал дружеские связи.
- После вашей тюрьмы уже десять лет прошло.
- Ну, хорошо… Допустим… А разве у твоего отца есть друзья? Только не говори мне про Уилсона, пожалуйста – с такими друзьями врагов не надо. Или, может быть, они есть у тебя? Твой так называемый друг – просто семейная привычка. Уйдёт Уилсон – уйдёт и его сын.
На этот раз Триттер, сам того не знает, попадает прямо в больное место, и Роберту становится тягостно и неприятно говорить что-то ещё. Поэтому он просто спрашивает:
- Что вам нужно? Отравить меня ядом вашего цинизма? Не стоит. Отец – тоже циник, с чем-чем, а с этим-то он справится. Говорите лучше прямо, чего вы хотите.
- Я хочу сделать тебе подарок, - говорит Триттер с готовностью, словно вся их беседа только и вела к этому вопросу. – Ты отлично закончил школу, поступил в медицинский – у меня не было ни времени, ни возможности сказать тебе слова одобрения, а ведь я рад за тебя. Потом все дни рождения, когда ты отвергал мои подарки – начиная с того злосчастного сегвея, совершеннолетие. Роб, пойми, я совершил однажды большую ошибку, позволив ревности и злости задурить мне мозги. Никаких я коварных планов не строил, поверь хоть ты! Я в состоянии аффекта стрелял, пьяный – ведь они у меня на глазах… ну, ладно, тебе это знать вообще не надо. Но я же всю свою жизнь расплачиваюсь – неужели нельзя хоть чуть-чуть поменьше непримиримости, Роб? Ты же мне всё равно сын, что бы ты об этом ни думал. Прими подарок.
- Ладно, - говорит Роберт, помолчав. – Ладно, я приму. Не потому, что мне что-то нужно от вас.
- Я знаю, мальчик, знаю. Только… Понимаешь, это большой подарок – тебе не удастся спрятать его от отца в кармане. Поэтому будет лучше, если ты предупредишь его…
- Повторяется история с сегвеем, только, учитывая временные рамки, мы выходим на новый уровень. Вы хотите мне подарить автомобиль, мистер Триттер?
Триттер даже слегка приоткрывает рот, поражённый прозорливостью Роберта.
- Как ты догадался?
- По опыту. Это, определённо, должно быть что-то ошеломляющее, большое – желательно, такое, что отцу не по карману. Я просто прикинул…
- Роб, я совсем не имел в виду… Чёрт! Ну, а ты прав, конечно! А что я могу другое, чтобы тебе понравилось, обрадовало, запомнилось? Хрустальную вазу? Абонемент в оперный театр? Подарочное издание медицинского справочника? – он отрывисто смеётся и добавляет. - А мотоцикл у тебя и так есть. И превосходный, если его Хаус выбирал… Ну, а теперь ты с возмущением откажешься и скажешь, что тебе ничего от меня не надо, тем более такого дорогого и громоздкого?
- Ну, почему… Поскольку мне уже не десять лет, предположить, что вы таким образом хотите купить моё расположение, значило бы проявить неуважение к вашему уму. То, что вы хотите уесть отца, бесспорно, конечно, но вы этого могли добиться и меньшей кровью. Остаётся предполагать, что это – акт самореализации в роли моего… не чужого мне человека – скажем так. Дейл Карнеги что-то писал об этом, а я читал: вы, по сути, платите за собственное душевное спокойствие, чувство значимости и собственной ценности - в своих глазах, в моих, в глазах мамы. Возможно, это и избавление от вины перед ней и перед Хаусом. Ну, а раз так, что мне остаётся? Откажись я, вы придумаете что-нибудь ещё. Деньги у вас есть, фантазия – тоже. Нет, я не буду искушать вас. Хотите – дарите. Я приму. Отец не будет возражать. До свидания, мистер Триттер. Спасибо за подарок.
Он повернулся и пошёл обратно, по коридору, в отделение реанимации и интенсивной терапии, а Триттер остался стоять, ошеломлённый с непонятным чувством, будто его старый добрый враг Грегори Хаус только что развёл его на автомобиль, да так, что он же ещё и должен остался, хотя при всём при том Хаус находился при смерти в палате РАО, и об их разговоре с Робертом понятия не имел.Добавлено (22.12.2014, 09:54)
---------------------------------------------
- Ну, о чём ты с ним вообще можешь говорить? – гневно сверкая очами, набросилась на брата Рэйчел, едва он вернулся к палате. – В самом деле, Роберт, я тебе удивляюсь! Он же хорёк – настоящий хищный хорёк. Как ты можешь верить хорьку?
Кадди к тому времени зашла в палату, и Рэйч чувствовала себя совершенно свободно, выговаривая братцу – она старалась только не повышать голоса, чтобы не потревожить, не дай бог, спящего Хауса.
- Перестань, - поморщился Роб. – Даже если он хорёк, его нельзя просто зачеркнуть и выкинуть из жизни. Он - наш отчим, он – мамин бывший. Этого нельзя отменить по желанию.
- Было бы у тебя желание! - фыркнула Рэйчел.
- Ты, как маленькая, - с раздражением сказал Роберт, с силой втискивая кулаки в карманы. – Как Грэг. Но он младенец ещё, а тебе, слава богу, за двадцать. Нельзя же видеть весь мир, как зебру или как клавиши рояля – только чёрное и белое. В нём полно полутонов.
- Полутона удобны для людей серого цвета. Позволяют сливаться с окружающей обстановкой.
- А я не оскорблён. Это белый цвет склонен разлагаться, только взгляни на него под другим углом, а серая хламида – не приговор, если верить художественной литературе.
- Знаешь что? Ты – просто старый софист. И , кстати, я уверена, что свою выгоду из общения с этим зампапашей ты извлечёшь.
- Конечно, извлеку, - невозмутимо соглашается Роберт. – Он хочет мне автомобиль подарить. Помнишь, он уже как-то заговаривал об этом, но Хаус ему испортил красивый жест громкой музыкой. И ещё потом удивляется, что я догадался, какой именно мне подарок планируется – можно подумать, у меня болезнь Альцгеймера.
- Ты же не примешь? – с беспокойством спрашивает сестра.
- А почему, собственно, нет? Автомобиль – это неплохо.
- Дашь повод Триттеру считать себя твоим благодетелем?
- Да пусть считает – жалко что ли?
- Что-то я тебя никак не пойму, - Рэйчел озадаченно качает головой.
- А что тут понимать?- Роберт вдруг понижает голос, и он становится шипящим и очень злым, а в голубых глазах вспыхивает стальной, немного с сумасшедшинкой, отблеск. - Они оба испытывают наслаждение, играя в войну, на которой у меня – роль спорной территории. Мешать я им не собираюсь.
- Думаешь, они испытывают наслаждение? Да они ненавидят друг друга!
- Друг друга ненавидят, а войну – любят. Ну, а у меня обратная ситуация: я люблю отца и не могу по-настоящему плохо относиться к Майку, а войну как раз ненавижу.
- Если бы ты чётко определил свою позицию, войны давно никакой бы не было.
- Не ври. Я очень чётко определил позицию. Я не хочу в этом участвовать.
- Принимая подарки Триттера, ты как раз участвуешь.
- Я участвовал бы куда больше, отказываясь от подарков.
- Это ещё почему?
- Ты не поймёшь. Даже не захочешь понять.
- Нет, я, именно, захочу. Уже хочу изо всех сил, потому что пока я в твоём поведении, уж точно, ничего понять не могу.
- Ну, хорошо, попробую тебе объяснить. Майк болезненно самолюбив – он и стрелял в отца из-за этого. Хаус и умнее его, и мудрее...
- И что?
- Знаешь, я помню, был я в пятом, кажется, классе, а Грэг, соответственно, в третьем, он тогда – ты помнишь – прыгнул через класс. Но дело не в этом. А дело в том, что мы были как-то с отцом и Уилсоном в дельфинарии. Там такой хлипкий бортик для публики, и Уилсон всё беспокоился, чтобы мы не упали в воду – просил не облокачиваться и не пихаться. Хаус, конечно, ни о чём таком не просил, только язвил, но когда Грэг лёг на бортик грудью и попробовал свеситься вниз, он зацепил его крючком трости и сдёрнул с этого ограждения – значит, тоже не исключал некоторой опасности. А потом мы поссорились из-за карточки. Ну, такие коллекционные карточки – вы с девчонками, по-моему, тоже собирали. Стали спорить, вырывать друг у друга, потом толкаться. И Хаус, ни слова не говоря, вырвал у меня из руки всю пачку и отдал Грэгу. Да ещё потом добавил, что дарит ему всё, что тут есть, если он перестанет вести себя «как глупая макака». И он мигом перестал, а карточки поскорее спрятал в карман. Пара там была довольно редких и ценных – глупость, конечно, но когда тебе одиннадцать лет… В общем, ты не представляешь, как мне стало обидно. Но я, понятное дело, промолчал, как всегда – наверное, уже тогда ненавидел войну, - и Роб усмехается своим воспоминаниям. - А потом, пару минут спустя, когда представление уже началось, и мы с Грэгом были совершенно поглощены дельфинами, я вдруг случайно услышал, как Уилсон очень тихо и, думая, что я не слышу, выговаривает Хаусу за несправедливость такого решения. Разумеется, от дельфинов меня это отвлекло – уж очень захотелось услышать объяснения Хауса, почему он поступил так со мной. Я всегда немножко ревновал его к Грэгу – ты знаешь. Вот и захотелось узнать от него самого, чем я на этот раз хуже. И знаешь, что тогда ответил Хаус? «Всё правильно я сделал, - вот, что он сказал. – Зато, во-первых, был уверен, что никто никого не столкнёт в воду – Грэг это мог со злости, Роб – никогда. Во-вторых, Ураган, если не чувствует себя виноватым, пойдёт на мировую через пару недель, а мой мальчишка – через пару минут. А в-третьих, они теперь разделят карточки, как надо, потому что несправедливость не только ты заметил – у твоего пацана тоже глаза не на затылке плюс обострённое чувство справедливости на генном уровне. А не поступи я так, их спор пришлось бы разбирать нам с тобой, выловив их сначала из бассейна – тебе оно надо?». В общем, я сразу оттаял, когда сообразил, что Хаус признал меня в данном случае не хуже, а лучше Грэга, потому и принял решение не в мою пользу. Кстати, так потом и получилось, как он предсказал – Грэг отдал мне все мои карточки, и мы нормально поменялись.
- Легковерный дурачок ты, Бобби, - вздохнула Рэйчел с притворным сожалением. - Я просто уверена, что Хаус знал о том, что ты его подслушиваешь, так что говорил он не с Уилсоном, а с тобой.
- Суть дела не меняется. Принимая подарок Триттера, я ликвидирую казус белли. А Хаусу об этом пока вообще знать не обязательно – может, ещё подобью Уилсона сказать, что подарок его. Во искупление вчерашней «козы».
- Боже мой! Ну ты и прохиндей, тихоня! Значит, уладишь средиземноморский конфликт, да ещё и при автомобиле останешься? А совесть?
Роберт глубоко и сокрушённо вздохнул:
- Ну что ж, совесть, конечно, изболится – не без этого. Но мужчина должен уметь стойко переносить боль, разве нет, сестрёнка?
- Ну, ты и сволочь!
Роберт тряхнул кудрями и засмеялся.
если не трудно, перебейте, пожалуйста
Путь к сердцу мужчины лежит через торакотомию. Всё остальное - ванильная ересь.
|
| |
| |
| Вера-Ника | Дата: Понедельник, 22.12.2014, 15:19 | Сообщение # 319 |
|
Кардиолог
Награды: 0
Группа: Персонал больницы
Сообщений: 759
Карма: 85
Статус: Offline
| Ну и ну! Манипулятор на манипуляторе, причем в обеих семейках. Можно скороговорку сочинить: Хаус с Уилсоном манипулировали, манипулировали, да не выманипулировали. Тьфу, еле написала без ошибок! 
Триттера уже и пожалеть можно:Цитата hoelmes9494 (  ) Триттер остался стоять, ошеломлённый с непонятным чувством, будто его старый добрый враг Грегори Хаус только что развёл его на автомобиль, да так, что он же ещё и должен остался |
| |
| |
| hoelmes9494 | Дата: Понедельник, 22.12.2014, 19:45 | Сообщение # 320 |
|
фанат honoris causa
Награды: 0
Группа: Персонал больницы
Сообщений: 4345
Карма: 6358
Статус: Offline
| Цитата Вера-Ника ( ) Триттера уже и пожалеть можно
Не-е, он же хорёк 
Цитата Вера-Ника ( ) Хаус с Уилсоном манипулировали, манипулировали, да не выманипулировали
Эти как раз выманипулируют всё, что угодно
Путь к сердцу мужчины лежит через торакотомию. Всё остальное - ванильная ересь.
|
| |
| |
| Вера-Ника | Дата: Понедельник, 22.12.2014, 20:13 | Сообщение # 321 |
|
Кардиолог
Награды: 0
Группа: Персонал больницы
Сообщений: 759
Карма: 85
Статус: Offline
| Хорёк-то хорёк, но такое изощренное издевательство над животными...
|
| |
| |
| hoelmes9494 | Дата: Среда, 24.12.2014, 10:47 | Сообщение # 322 |
|
фанат honoris causa
Награды: 0
Группа: Персонал больницы
Сообщений: 4345
Карма: 6358
Статус: Offline
| Чейз щёлкнул тумблером на панели, гася экран, и, обтирая салфеткой перемазанный гелем датчик, обернулся к напряжённо ожидающим его вердикта Роберту и Кадди:
- А знаете, всё чуть лучше, чем мне казалось. Выбуханий при систоле нет, и сократимость при имеющихся условиях вполне себе ничего. Загружать я его больше пока не буду, но режим до завтра остаётся постельным, и никаких героических попыток добраться до туалета. А потому, доктор Кадди, вам лучше больше не сидеть здесь всё время – не давать повода бравировать и диссимулировать. Оставайтесь до вечера, дождитесь его пробуждения, поболтайте на какую-нибудь нейтральную тему – о погоде или аквариумных рыбках, например - а ночью пойдите и отоспитесь. Роб сегодня всё равно дежурит у меня в отделении, как практикант, так что будет навещать отца достаточно часто – я позабочусь о том, чтобы у него нашлось на это время.
Кадди мягко улыбнулась:
- Вот только теперь, глядя на тебя, Роберт, я подумала вдруг о том, какие же мы с Хаусом всё-таки старые.
- Ах, доктор Кадди, - насмешливо откликнулся он, по-Хаусовски выгибая дугой одну бровь. – Вы зря думаете, будто такие ваши мысли хоть чем-то оригинальны. Я чувствую то же самое, глядя на Рики и Фила с Джебом.
- А мне кажется, глядя на твоих Фила и Джеба, как раз и подумаешь, будто время возвращается вспять. Твои двойняшки – твоя точная копия.
- Откуда вы знаете, доктор Кадди? Вы меня восьмилетним не видели.
- Ну, и вот такое впечатление, будто теперь, наконец, увидела.
- Ерунда. Они похожи на Мойру больше, чем на меня.
- Только не христианским смирением, - улыбнулась Кадди. – Отчаянные сорванцы. Хотя… может быть, гены здесь и не при чём – кто мог, например, предвидеть, что у Уилсона может родиться ураган?
- Можно было предвидеть, что у Реми Хедли он родится, - при воспоминании о рано умершей коллеге Чейз словно бы чуть загрустил, но тут же встрепенулся:
- В общем, всё к лучшему, доктор Кадди. И время сейчас – на нашей стороне. Если в ближайшие двенадцать часов не будет новых приступов, и нам не придётся снова бить сердце током, думаю, он восстановится.
При всей сдержанности Кадди при этих словах на глазах её выступили слёзы, а Роб стеснённо забубнил:
- Да ладно, мам, всё же лучше. Ну, мам, чего теперь-то ты?
- Иди-иди, - выпроводил его из палаты Чейз. – Иди, позвони сестре.
Джеймс Уилсон чувствовал себя смертельно усталым. За всю свою жизнь не помнил такой усталости. Он не мог уснуть, но и не спать больше уже не мог, задержавшись на краю какой-то странной сумеречной зоны. Запертый в четырёх стенах кабинета, как тигр в клетке, он, то тупо, глядя в одну точку, лежал на диване, закинув руки за голову, то принимался метаться, не находя себе места от окна к столу, от стола – к двери, и снова к окну. Форман сделал ещё пару попыток дозваться его: стучал и тряс ручку запертой изнутри двери.
- Что Хаус? – только и спросил он из-за двери, чужим, глухим и грубым голосом.
- Жив пока.
- Ну, и отвали.
Ночью он никуда не пошёл – остался всё так же лежать на диване, обессиленный, опустошённый, на вид апатичный, но на самом деле сгорающий в душе на жадном и безжалостном огне тихой паники.
Около полуночи позвонил Грэг.
- Я дежурю, - коротко сказал он в трубку. – Поешь и ложись спать.
- Ты в порядке? – насторожился сын.
«Нет», - хотел сказать он, но вместо этого сказал:
- Да. Просто дежурство. Не первый раз.
- А дядя Грегори как?
- Так же. Не звони мне. Спокойной ночи, - и почти уронил телефон на диван, как роняет взятый вес тяжелоатлет.
На столе перед ним лежал шприц, наполненный болюс-пролонгом хаусового «средства продления старости», как его метко окрестил язва-сын. Официально оно значилось пока, как «Джи-Эйч-один-рэт», только доза была, по выражению самого Хауса «тупо пересчитана» на человеческий организм. Уилсон включил диктофон:
- Проводится экспериментальное введение препарата «джи-эйч-один-рэт» внутривенно добровольцу-испытуемому. Джеймс Эван Уилсон, шестьдесят шесть полных лет, сведения о состоянии здоровья прилагаются к индивидуальной карте.
Он вздохнул и, действуя свободной рукой и зубами, затянул на плече резиновый жгут.
«Надо бы хоть дверь отпереть, - мелькнуло у него. – Если какая-нибудь непредвиденная реакция, никто не поможет, никто ничего не узнает». Но мелькнуло – и ушло, как след на воде. Уилсон ввёл иглу и так же, зубами, распустил жгут. Препарат с лёгким жжением ушёл в вену.
Несколько минут он сидел, прикрыв глаза, словно прислушиваясь к своим ощущениям, но ощущений никаких не было. Впрочем, возможно, он просто собирался с силами, которых уже почти не чувствовал в себе. Наконец, он встал и потянулся за палкой. Это стало уже автоматическим, привычным жестом, таким же, как у Хауса. «Чёрное на двух ногах, - вспомнил он глупую, но смешную загадку и её правильный ответ: - Два одноногих негра». Впервые за последние почти трое суток он чуть улыбнулся и упорно и безнадёжно, как Сизиф со своим камнем в гору, потащился в отделение РАО.
В коридоре ему стало ясно, что сейчас глухая ночь: свет был приглушен, за окном – непроглядная тьма, пусто и тихо, только мониторы еле слышно попискивали в трёх «тяжёлых» палатах. В коридоре напротив палаты Хауса за столом читала какие-то конспекты ночная дежурная – индивидуальный пост. Он ни о чём не спросил, и она ничего не сказала ему, только посмотрела слегка испуганно и почтительно, как на уважаемого, но слегка свихнувшегося профессора.
Стараясь не стучать своей палкой, Уилсон приблизился к стеклянной перегородке. Жалюзи были полуоткрыты, и полосатые тени пятнали и пол, и кровать и лежащего на ней Хауса. Кадди в палате не было. Уилсон сощурился, стараясь разглядеть экран монитора, по которому непрерывно ползла кривая кардиограммы. Низкий вольтаж, зубцы выскакивали вразнобой, не соблюдая очерёдности, изредка прерываясь отвратительной раскорякой желудочковой экстрасистолы, и каждый раз аппарат при этом тихонько протестующее взвизгивал, как спящий пёс, которому что-то снится.
- Экстрасистолы, - сказал Уилсон вслух и удивился звуку своего голоса – он словно стал не такой, ниже и глуше, как будто что-то мешало ему говорить, хотя ничего не мешало. «Не знал, что чувство вины способно застревать в горле».
- Доктор Чейз знает, - откликнулась постовая, а он про неё и думать забыл, и вздрогнул от неожиданности.
- Это ничего, не страшно, - продолжала она негромко, успокаивающе. – Желудочковые экстрасистолы значительно уредились. Доктор Чейз надеется, что установилась постоянная форма аритмии. В его положении нормосистолическое мерцание – цель терапии.
- Знаю, - сказал Уилсон. – Он седирован?
- Нет. Просто спит.
- Если хотите, можете пойти поспать и вы. Я всё равно побуду пока здесь.
- Вы же знаете, что так не полагается, доктор Уилсон, - укоризненно сказала она.
- Много, чего не полагается, - он немного запнулся, вспоминая её имя, но вспомнил наконец – красивое имя – и назвал её вслух. – Вера.
Хорошая девушка, тридцать, даже двадцать лет назад он, пожалуй, приударил бы за ней.
- Доктор Чейз…
- Он не станет вас бранить, на этот счёт можете не беспокоиться, - и снова сказал, пробуя её имя на вкус: - Вера.
- Ну, хорошо, - уступила она. – Но обещайте сразу меня позвать, если что-то изменится.
- Не надо, чтобы что-то менялось, - суеверно испугался он. Всё будет хорошо: он будет спать, зубцы бежать по экрану ровно и спокойно. И, может быть, тогда и Уилсона отпустит мучительная боль в затылке, не стихающая уже третьи сутки.
Он не стал садиться, опасаясь нечаянно провалиться в сон и что-то упустить – подошёл ближе к перегородке, так, чтобы хорошо видеть Хауса и остался стоять, тяжело опираясь на трость, прижавшись лбом к прозрачному пластику.
Он думал о том, как перемены, происходящие с человеком, умеют маскироваться и подкрадываться. Некогда был ребёнок, и неважно, темноглазый мальчик, в матросском костюмчике и очках, доверчивый и послушный, или кудлатый голенастый сорванец, то проказливо-подвижный, а то вдруг задумавшийся о чём то до потусторонности в глубине ясных голубых глаз – всё это неважно, потому что ни того, ни другого нет больше. Как нет и старательного студента, предупредительно понижающего голос при сборе своего первого анамнеза, или язвительного интерна, внезапно выбивающего наставника из колеи каким-нибудь каверзным вопросом. Нет молодого, но уже авторитетного врача, в немного старомодном, но элегантном костюме, вступающего в должность заведующего отделением онкологии и благодарящего за оказанное доверие, и нет тридцатипятилетнего диагноста, впервые, как флагманский крейсер, стуча палкой, развернувшегося в коридоре и со всей прытью бросившегося удирать от начальницы, сопровождаемый великолепным трио своей верной свиты. И, кстати же, того длинноволосого сексапильного блондина с австралийским акцентом, слепящего девчонок улыбкой, как дьявольским зеркалом, тоже нет – ничем не похож на него крепко сбитый и коротко стриженный пожилой мужчина, отец троих детей, ведущий врач клинического госпиталя «Принстон-Плейнсборо». Никого из тех, прежних, людей больше не осталось – так где они? Умерли? И стоит ли, в таком случае, страшиться смерти, если и так умираешь каждый день, ложась спать, а воскресает вместо тебя уже другой человек? Немножко, но другой…
- Уилсон, - вывел его из задумчивости тихий голос, и он вздрогнул и чуть не выронил палку. – Уилсон, какого хрена ты там всё время прячешься? Войди.
Медленно, с усилием, словно рассекая воду, он вошёл в палату и остановился, не поднимая глаз.
Хаус посерел и осунулся, его отросшая щетина уже больше смахивала на бороду, но глаза ожили.
- Я сказал тебе проваливать и не появляться, - напомнил он, почему-то улыбаясь глазами. – Есть себя поедом всё это время я тебе не велел.
- Мне на это твоё благословение не обязательно, - усмехнулся Уилсон.
- Ты ни в чём не виноват. Инфаркт мог случиться через день или за день до всей этой истории с тем же успехом – это просто лотерея. Неужели ты – такой идиот, что этого не понимаешь. Миокард изношен. Я мог чихнуть – и получить разрыв сердца.
- Приятно было чихнуть за тебя, - сказал Уилсон.
- У тебя отёк гортани – не чувствуешь?
«Верно, - подумал Уилсон. – Вот почему изменился голос. Лёгкий, наверное – дышать не мешает. Если анафилаксия немедленного типа, было бы уже хуже. Какой-то ларингит…»
- Ты не изменился.
- Ты – тоже. Значит, и переживать не из-за чего. Иди спать, Уилсон. Нечего изображать при мне сторожевого пса. Я передумал умирать прямо сейчас.
Уилсон почувствовал, как какая-то волна удушливо подкатывает к горлу, к глазам. Силясь сдержать её, он зажмурился и сжал зубы, изо всех сил вцепившись в палку.
- Ты принимаешь свой афедитаб? – спросил Хаус.
Уилсон забыл про афедитаб, но Хаусу сказал, с усилием разжав зубы:
- Да.
- Тогда возьми капотен под язык. Не хотелось бы, чтобы тебя разбил паралич – это отразится на результатах эксперимента, а мне нужны плюсы, а не минусы, тем более, что, твоими молитвами, у меня возможностей их получить осталось – кот наплакал.
- Что? – ахнул Уилсон и выронил-таки палку.
- Чейз слил тебя. Ты стырил дозу болюса из лаборатории. А след инъекции я и отсюда вижу – ты даже рукав не опустил – значит, тормозишь не по-детски. Значит, не спал и заел себя раскаянием. Кстати, отёк голосовых связок – частая побочка, у крыс тоже была: тембр писка изменялся, понимаешь – у меня же абсолютный слух, я полутона различаю… Ты что, плакать собрался? Плакса-клякса-нос сопливый… Помнишь такую дразнилку? Устал ты, старик… Иди спать… Спать… - Хаус бел, как бумага, он закрывает глаза, и монитор взрывается тревожным писком.
Путь к сердцу мужчины лежит через торакотомию. Всё остальное - ванильная ересь.
Сообщение отредактировал hoelmes9494 - Среда, 24.12.2014, 23:22 |
| |
| |
| Вера-Ника | Дата: Среда, 24.12.2014, 21:17 | Сообщение # 323 |
|
Кардиолог
Награды: 0
Группа: Персонал больницы
Сообщений: 759
Карма: 85
Статус: Offline
| мда, Хаус останется Хаусом всегда и везде:
Цитата hoelmes9494 ( ) Не хотелось бы, чтобы тебя разбил паралич – это отразится на результатах эксперимента, а мне нужны плюсы, а не минусы,
Ну, кто бы ещё так сказал? разве что Чейз, наученный тем же Хаусом
ну, и теперь будем бояться?
Цитата hoelmes9494 ( ) Хаус бел, как бумага, он закрывает глаза, и монитор взрывается тревожным писком |
| |
| |
| hoelmes9494 | Дата: Среда, 24.12.2014, 22:32 | Сообщение # 324 |
|
фанат honoris causa
Награды: 0
Группа: Персонал больницы
Сообщений: 4345
Карма: 6358
Статус: Offline
| Вера-Ника, ты ж понимаешь, что не бояться - скучно А беленький ярче на чёрненьком. И уж насчёт чёрненького у меня - завсегда пожалуйста.
Путь к сердцу мужчины лежит через торакотомию. Всё остальное - ванильная ересь.
Сообщение отредактировал hoelmes9494 - Среда, 24.12.2014, 22:33 |
| |
| |
| Вера-Ника | Дата: Среда, 24.12.2014, 22:50 | Сообщение # 325 |
|
Кардиолог
Награды: 0
Группа: Персонал больницы
Сообщений: 759
Карма: 85
Статус: Offline
| А я что? Я разве ж против? И вообще, за героев бояться - ангста не читать!
Хороший герой - это качественно помученный герой, это ж понятно!
|
| |
| |
| hoelmes9494 | Дата: Воскресенье, 28.12.2014, 00:00 | Сообщение # 326 |
|
фанат honoris causa
Награды: 0
Группа: Персонал больницы
Сообщений: 4345
Карма: 6358
Статус: Offline
| Цитата Вера-Ника ( ) Хороший герой - это качественно помученный герой, это ж понятно!
Отлично сказано - прямо впору на подпись взять
Добавлено (28.12.2014, 00:00)
---------------------------------------------
- Вы уволены, - холодно сказал доктор Чейз.
- Но доктор Уилсон говорил… обещал, что… - чуть не плача, залепетала Вера.
- Ваш начальник – я, как старший врач смены, а не доктор Уилсон. Вы были обязаны оставаться на посту, не слушая больше ничьих распоряжений. Это ваша работа, и вы с ней не справились. Вы уволены, - ещё раз повторил он тоном, не терпящим возражений.
- Чейз… - робко попытался вмешаться Уилсон, но взгляд Чейза тут же ожёг его, как кнутом:
- А тебе вообще надо было иметь соображение и не соваться сюда. Любой миокард имеет свой запас прочности, и миокард Хауса готов, накрылся – я же говорил тебе. И каждая дефибрилляция сжигает ему то немногое, что осталось. Мы его не вытащим теперь, и виноват будешь ты. Ну, зачем, зачем ты сюда пришёл – почему не спросил у меня?
- Но Чейз, я же ведь… - горячо начал он, собираясь сказать, что совсем не хотел волновать Хауса, даже заходить в его палату не хотел, пока Хаус сам не увидел и не позвал его, и они не сказали друг другу ничего резкого, ничего обидного, ничего волнующего. Но, уже начав говорить, он вдруг споткнулся на простой мысли о том, что как бы ни были сейчас убедительны его оправдания, это не изменит действительности, а действительность, собственно, состоит в том, что Хаус всё-таки умирает, и не через год, как было предсказано ранее, а прямо сейчас.
- Что же вы, доктор! – Вера обиженно сверкнула на него мокрыми глазами. – Я вам поверила!
Уилсон посмотрел на неё равнодушно, как на неодушевлённый предмет. Её упрёк не тронул, словно чувство вины Уилсона, уже вошедшее в поговорку и сделавшееся предметом шуток его знакомых, вдруг отказало ему, как отказывает парализованная рука, или нога, или язык.
Он отступил назад и почти наткнулся на срочно вызванную в госпиталь Кадди. «Как она успела так быстро приехать? Неужели летела на красный свет? Впрочем, сейчас улицы пустынны», - отстранённо подумал он, а ещё подумал: «Зачем они вызвали Кадди? Ведь она не реаниматолог, не кардиолог, да и не собираются с Хаусом делать ничего такого, чтобы требовалось согласие ближайших родственников». И только после этого рассуждения до него дошло: Кадди вызвали проститься с мужем, потому что до утра Хаус может не дожить. «Но тогда почему она без детей? Ах, да, Роберт ведь и так здесь – вот же он, только что вышел из палаты, бледный и испуганный.. А Рэйчел что же? Рэйчел не позвали? Ах, нет, вот и она. Глаза заплаканные, губы искусаны в кровь – старая, ещё детская привычка, при волнении, при беспокойстве прихватывать зубами тонкие плёночки кожицы и обдирать с губ. Надо бы Грэгу тоже позвонить – он всегда так любил дядю Грегори». Уилсон поймал себя на том, что снова думает о Хаусе в прошедшем времени, хотя смерть ещё не наступила, и к его горлу поднялась волна паники. «Нельзя так распускаться, - подумал он. – Надо поговорить с Кадди, как-то успокоить её, сказать, что надежда ещё есть…»
- Лиза… - начал было он, но осёкся – в глазах Кадди он увидел разгорающуюся ненависть.
- Зачем ты пришёл сюда? – она пошла на него грудью, а ей и сейчас, в шестьдесят пять, ещё весьма было, чем идти. – Ему было лучше, пока ты не влез, Уилсон! Ты всегда лезешь, куда не надо! Ты будешь виноват в его смерти! Ты один! Ты! Ты!
Уилсон ошеломлённо попятился. Чёртова искусственная нога подвела, палка под рукой подвернулась, и он, потеряв равновесие, упал навзничь - спиной, со стуком ударившись затылком об пол так, что в глазах на миг потемнело, и голоса людей пропали.
Роберт и Чейз бросились на помощь и стали его поднимать, а Кадди всё так же стояла, сжав кулаки и тяжело дыша, и Рэйчел не сделала ни единого движения.
Уилсон молча вырвался из рук двух Робертов и, хромая, каким-то бешеным аллюром раненного зайца бросился прочь по коридору. Его шатало, и через несколько шагов он снова упал, но снова поднялся, хватаясь за стену – ещё до того, как к нему подбежали.
- Оставьте меня в покое! – крикнул он, но для остальных его речь прозвучала каким-то бессмысленным набором звуков, словно он разговаривал на иностранном, или даже инопланетном языке.
- Уилсон, - Чейз потянулся ухватить его за локоть, но не успел – он упал в третий раз, и его сначала вырвало, а потом его тело задёргалось и забилось в судорогах, на губах показалась пена, а трость отлетела в сторону и больно ударила Роба по ноге…
- Чего стоишь? – рявкнул на растерянную Веру Чейз. – Вызывай срочно Формана, скажи, у нас тут кровоизлияние в мозг.
- Наши старики уходят, - хмуро сказал Чейз, перелистывая содержимое синей папки. – А скоро и мы за ними. Зря ты начал вставлять Хаусу палки в колёса – вот, никогда не думал о смерти, а сейчас вдруг сделалось страшно, кстати бы оказался его философский камень.
Форман на это не ответил – только сопнул приплюснутым носом. Чейз болтал попусту, на самом деле он прекрасно понимал, что и почему делает Форман.
- Как он там? – спросил он, помолчав.
- Пока жив, - неохотно откликнулся Чейз, неопределённо шевельнув плечом.
- Ты его что, опять седировал?
- Побоялся. Он и так давление еле-еле держит. Я вообще не рассчитывал, что запустим синус.
- Синус?
- Уже третий час, как синус. Но вольтаж ниже низкого. С его сердцем – всё время, как на мине. Ну а у тебя что? Вернее, у Уилсона? Что, совсем безнадёжно?
- Обширный геморрагический… Жалко мальчишку его – ещё ребёнок, а останется совсем один.
- Значит, ты уверен, что не выживет?
- Как он выживет? Мозги – в кашу. Да и лучше бы ему, пожалуй, умереть, потому что альтернатива – вегетативное состояние на пару лет с тем же исходом.
- М-да…
Некоторое время оба молчат, и Чейз всё листает и листает папку, словно ищет что-то неучтённое, что могло бы спасти его безнадёжного пациента или безнадёжного пациента Формана.
- Слушай, ты бы сам позвонил его парню… - наконец, подаёт голос Форман. – Вы всё-таки с ним ближе – он, кажется, за твоей старшей ухаживал…
- Спохватился! Кадди ещё час назад позвонила – он, наверное, уже в палате. Пойдёшь?
- Не сейчас. Это дело тонкое… Надо будет поговорить с ним, объяснить, подготовить…
- Не обманывай себя, Форман. Что тут, скажи на милость, можно объяснить? Как подготовить? Просто пойди и скажи. С каких пор ты стал сентиментальным?
- Ему пятнадцать лет! Что я ему скажу?
- Скажи, что его отец умирает. Скажи, что мы ничего не можем поделать. Скажи правду.
- Нужна ему твоя правда… Главное, чтобы ещё Хаусу никакой правдолюб не сказал.
- Да уж. Только этого ему и не хватало. Да брось, кто скажет? Я, конечно, понимаю, что его здесь многие терпеть не могут, но чтобы уж так явно смерти желать. Сам видишь, словом убить – раз плюнуть. Уилсон – пример. Если бы Кадди так не набросилась на него с обвинениями, инсульта могло не быть.
Форман морщится:
- Не терплю сослагательных наклонений. И не терплю твоей любимой теории случайностей.
- Разрыв сосуда – случайность.
- Не случайность, если не спать, нервничать и не принимать антигипертензивные. Ну, и всё равно, сколько мы сможем скрывать? А потом придётся признаться, или Хаус сам вычислит, и тогда эта смерть, так или иначе, задавит его – не завтра, так послезавтра, и тоже будет не случайность. Ах, как же всё невовремя! – говорит Форман в сердцах.
Спроси его сейчас, он, пожалуй, и не смог бы объяснить, что он понимает под этим «невовремя» - скорее всего, верней прозвучало бы «всё одно к одному», но Форману не до подбора точности формулировок. И он понятия не имеет о том, что подошедший к двери ординаторской Грэг Уилсон слышит обрывок их разговора и останавливается, поражённый, изо всех сил напрягая слух. Тёмные глаза мальчика наполняются слезами. Еле сдерживаясь, он поворачивается к двери спиной, больше не собираясь входить или о чём-то говорить с этими людьми, и быстрым шагом идёт прочь. Его губы дрожат всё сильнее, и он ускоряет шаг, переходя почти на бег.
Они говорят о его отце так, словно он уже умер. Им досадно, конечно, ведь для них, как для врачей, любая смерть – фиаско. Но, похоже, куда больше их гложет беспокойство за Хауса, как бы кто не огорчил его такой досадной новостью, как смерть его лучшего друга. Не мог уж Уилсон повременить со своим инсультом и со своей смертью до тех пор, пока Хаусу не станет получше! «Невовремя» - это слово, как чугунное било стучит и стучит в голове Грэга. «Папа, папочка, - шепчет он дрожащими губами, всё ускоряя шаг, он уже бежит, задыхаясь. – Папка!»
«Папа, не позволяй им так говорить – ведь ты же не умер. Почему они все беспокоятся только о дяде Грегори? Они что, любят его и не любят тебя? Но ведь я-то тебя люблю! Не хочу без тебя, не смогу без тебя! Папка, не умирай – у меня же больше нет никого!» - всё это прокручивается вихрем у него в голове, но не может облечься в слова, кроме вот этого плачущего рефрена: «Папа! Папочка! Папа!»
У самой палаты его перехватывает Лиза Кадди:
- Грегори, малыш, я…
- Ты – стерва! – вдруг орёт он на неё, пунцово краснея. – Это всё из-за тебя! Ненавижу вас всех! Целуйтесь с вашим Хаусом! Это мой папа! Мой папа! И нам плевать на вас, хоть что говорите! Он не умрёт! Как бы вам всем этого ни хотелось!
Его душит и корёжит чувство вины – ведь и он упрекал отца за болезнь Хауса, и он называл его предателем. Это и из-за него папа умирает, потому что словом убить – раз плюнуть. А их было столько, жестоких и злых слов!
И, не в силах больше сдерживаться, Грэг Уилсон плачет навзрыд, так горько и яростно, как умеют плакать только дети.
- Тише… - слышит он голос Роберта, и чувствует, как Роберт осторожно обнимает его, привлекая к себе на грудь. – Ты плачь, только не кричи, Грэг. Плачь и надейся.
- До папы никому нет дела, - тогда говорит он, запрокинув заплаканное лицо – так, чтобы увидеть сквозь туман слёз голубые глаза Роба. – Они просто не хотят, чтобы твоему отцу стало хуже от огорчения – и всё. А не то им было бы вообще всё равно. Я всё слышал. Тётя Лиза обвинила его в том, что у Хауса инфаркт, да?
- Мы многое делаем сгоряча, старик. Если бы мама только могла предвидеть, что так получится, она бы, скорее, язык себе откусила. Но мы не виноваты в том, что не можем видеть, что будет. Только немногие могут приблизительно рассчитывать на пару шагов вперёд, а остальные говорят: «случайность», хотя случайностей не бывает. Пойдём-ка присядем вон там, я тебе расскажу, что произошло с твоим папой – ты должен знать, потому что ему будет, конечно, назначен медицинский представитель, но решения принимать тебе.
- Какие… решения? – пугается он.
- Ну, пойдём, сядем.
Он увлекает заплаканного Грэга на диван для посетителей, на котором уже сидит Чейз, но Чейз не вмешивается в разговор – только слушает. Говорит Роб:
- Понимаешь, старик, в мозгу лопнул сосуд – кровь вылилась и сдавливает ткань. Часть мозга уже отмерла от ишемии – разорванный сосуд ведь не может нормально кровоснабжать то, что должен. Но это ещё не всё. Кровь сама по себе очень вредна. Во-первых давление. Оно повреждает те участки мозга, которые ещё целы. Во-вторых в крови полным полно разных активных веществ – это всё равно, что пролить кучу реактивов на бумажную салфетку – ты же представляешь себе, что станется с такой салфеткой? Кровотечение из разорванного сосуда, скорее всего, продолжается и сейчас. Можно прооперировать: открыть череп, убрать кровь, коагулировать сосуд. Только это очень опасно и надежды на то, что дядя Джим придёт в сознание, почти нет. А на то, что он станет прежним – вообще никакой. И он не сможет ходить. Совсем. С другой стороны, ему под семьдесят – это уже немало. Тебе решать.
- Что мне решать? – до сих пор Грэг не перебил его ни единым звуком, и Роберт не мог понять, слышал ли друг вообще, о чём он говорит. Ну, по-крайней мере, слышать – слышал. Но, похоже, не понял.
- Ты должен решить, делать или нет твоему отцу такую операцию, - наконец, открывает рот Чейз. – Шансы на удачный исход, а удачным я называю пока просто сохранение жизни, около шестидесяти процентов.
- Он будет жив, но без сознания?
- В сорока процентах случаев – да.
- Но вы же говорили: шестьдесят!
Чейз чуть улыбнулся:
- Двадцать процентов за то, что он придёт в себя с потерей тех или иных функций.
- Это очень немного, - виновато заметил Роб.
- Нет, это довольно много, - возразил Чейз. – Потому что без операции шансы прийти в сознание у него где-то три-пять процентов, и ещё процентов восемь-десять – выжить и остаться в вегетативном состоянии.
- То есть, как овощ?
- Я никогда не называю пациентов овощами, если могу предположить, что меня слышат их родственники.
Грэгу показалось, что Чейз намекает на подслушивание у ординаторской, но сейчас его это не трогало.
- А остальные проценты – за то, что папа умрёт? – спросил он, и его голос снова задрожал так сильно, что Роб взял его руку и сначала сжал, а потом успокаивающе погладил по пальцам.
- Да, - сказал Чейз.
- А какая гарантия, что папин медицинский представитель поступит так, как я скажу?
- Гарантия – моё слово. Потому что я и есть его медицинский представитель – тебе показать письменное решение об этом?
- Не надо.
- Ты можешь подумать, посоветоваться… Только не очень долго, потому что состояние ухудшается, и операбельность, соответственно, тоже.
- А кто будет делать операцию? Вы?
- Ну нет, я же не нейрохирург. Не беспокойся, если ты дашь согласие, операцию будет делать очень хороший специалист. Я за него ручаюсь.
- Ладно, делайте операцию.
- Подожди. Ты уверен? Ни с кем не хочешь посоветоваться?
- Нет, - твёрдо сказал Грэг. – Я не собираюсь ни с кем советоваться. Если моё слово, действительно, для вас что-то значит, скажите, пусть делают операцию.
- Хорошо, - намного помедлив, кивнул Чейз. – Значит, я подпишу согласие. А ты иди и побудь с отцом.
- Ты сошёл с ума! – набросился на Чейза Форман, едва он переступил порог ординаторской. – Запредельный риск ради того, чтобы Уилсон научился, в лучшем случае, мычать, когда хочет в туалет?
- Тебе, возможно и невдомёк, - холодно откликнулся Чейз, - но я кое-что слышал об операционных рисках.
- А мальчику ты о них сказал?
- Да, конечно. Он – взрослый мальчик.
- А то, что при любом раскладе максимум, чего достигнет его отец – это открывать рот, когда к нему подносят ложку - ты тоже ему объяснил?
- Нет. Но зато я ему объяснил, что меня, и тебя, и ещё уйму работающих здесь людей волнует жизнь его отца, и не только потому, что он – ценный работник или, скажем, друг Хауса, и если у него хватит реабилитационного потенциала на то, чтобы открывать рот, я лично с радостью буду подносить к нему ложку, если понадобится.
- Ну, хорошо, чёрт с тобой. А с Галлартом ты говорил?
- А вот с Галлартом, - Чейз широко и белозубо улыбается, – поговоришь ты. Как невролог с нейрохирургом.
Путь к сердцу мужчины лежит через торакотомию. Всё остальное - ванильная ересь.
Сообщение отредактировал hoelmes9494 - Воскресенье, 28.12.2014, 18:59 |
| |
| |
| Конфетка | Дата: Воскресенье, 28.12.2014, 12:54 | Сообщение # 327 |
Кардиолог
Награды: 0
Группа: Персонал больницы
Сообщений: 755
Карма: 1812
Статус: Offline
| Цитата hoelmes9494 ( ) нет тридцатипятилетнего диагноста, впервые, как флагманский крейсер, стуча палкой, развернувшегося в коридоре
*голос из-под стола* Какая такая палка в тридцать пять лет?  Инфаркт же был в сорок 
Нашла я, в общем, что написать Вам после долгого молчания, ага 
Спасибо Вам, Оля, что продолжаете писать эту историю  Грустное, конечно, получается продолжение   О том, как уходили две легенды... Хотя судя по самому первому отрывку эпилога (с уже купленной Триттером машиной), чудо всё же должно произойти Хотя и без этого отрывка в Хауса я верю, как всегда. Не может он умереть на наших глазах, мне всегда так казалось почему-то. Но если даже это не так... Неважно, что последние несколько отрывков он пролежал в постели - это всё равно была бы смерть в бою. Сам ведь решил провести эксперимент - как всегда, на самом себе. По-моему, не запрети Форман это исследование, он всё равно сделал бы себе эти инъекции, не мог по-другому... И здорово, что в этой AU-шке у них обоих есть дети, есть продолжение их самих. В общем, спасибо, и жду, что будет дальше...
Сообщение отредактировал Конфетка - Воскресенье, 28.12.2014, 12:55 |
| |
| |
| Вера-Ника | Дата: Воскресенье, 28.12.2014, 15:10 | Сообщение # 328 |
|
Кардиолог
Награды: 0
Группа: Персонал больницы
Сообщений: 759
Карма: 85
Статус: Offline
| Конфетка,
они же в ещё одном продолжении на футбол (или куда там?) билеты у детишек выцыганить умудрились! Так что, видимо, не просто выжили, а ещё и хаусова формула сработала, по крайней мере, на них двоих
|
| |
| |
| hoelmes9494 | Дата: Воскресенье, 28.12.2014, 19:01 | Сообщение # 329 |
|
фанат honoris causa
Награды: 0
Группа: Персонал больницы
Сообщений: 4345
Карма: 6358
Статус: Offline
| Цитата Конфетка ( ) Инфаркт же был в сорок
По-моему, там нет точного указания на время - я искала и не нашла. Если ткнёте, исправлю перед выкладкой на "прозу".Добавлено (28.12.2014, 19:01)
---------------------------------------------
Ой, чуть не забыла сказать вам спасибо за комментарии. Катя, Вика, спасибо!
Путь к сердцу мужчины лежит через торакотомию. Всё остальное - ванильная ересь.
|
| |
| |
| Конфетка | Дата: Воскресенье, 28.12.2014, 19:09 | Сообщение # 330 |
|
Кардиолог
Награды: 0
Группа: Персонал больницы
Сообщений: 755
Карма: 1812
Статус: Offline
| Цитата hoelmes9494 ( ) там нет точного указания на время
hoelmes9494, не помню, но эта дата прочно отпечаталась в подсознании  Пошла искать...Добавлено (28.12.2014, 19:09)
---------------------------------------------
Цитата Вера-Ника ( ) они же в ещё одном продолжении на футбол (или куда там?) билеты у детишек выцыганить умудрились!
Вера-Ника, а, точно, помню - "По спирали" называется 
|
| |
| |
|
Наш баннер |
|
|
|
