Она звонит Хаусу вечером накануне своего первого дня на новой работе, и они разговаривают о всякой ерунде. Он упоминает Уилсона, который надёжно сидит под каблуком у Потенциальной Жены Номер Четыре, а она вкратце рассказывает о докторе Рэндалле («Джереми», - настаивает он, и она неловко улыбается) и его практике.

«Тебе он нравится, этот парень? Джеральдо?»

«Джереми», - поправляет она. – «И да, он мне нравится. С ним намного легче работать, чем с некоторыми другими известными мне врачами».

«Да ладно тебе. Уилсон не так уж плох. Конечно, он энергетический вампир и зануда, но…»

«Вообще-то я имела в виду моего долговязого, увечного, не дружащего с законом доктора».

Собственнические замашки? - хочет он сказать. Но вместо этого уходит от ответа, меняя тему: «Итак, когда свадьба? Знаешь, белый совсем не твой цвет, он плохо сочетается с комплектом садо-мазо, который ты…», - он пропускает фразу про забор, собаку и количество детей, только для того чтобы услышать её раздражённое фырканье, сопровождающееся закатыванием глаз:

«Мы просто коллеги».

«Париж – город влюблённых, Кадди», - он замолкает, откидываясь на спинку дивана и вглядываясь в безмолвный экран телевизора. «Я не жду от тебя…»

«Хаус», - останавливает она его. В повышенном и расстроенном тоне её голоса кроются нотки веселья. - «Замолчи».



Больница маленькая, на вид неказистая. Как только она оказывается внутри, запахи, звуки, всё хорошо знакомое ласкает ей кожу, успокаивает нервы.

«Тут потребуется много работы», - замечает Джереми, нервно потирая рукой шею. От этого жеста, такого родного, у неё щемит сердце. «До прихода Додсона творился полный бардак, а потом, ну…Думаю, иски в связи с профессиональной некомпетентностью и врачебными ошибками, а также убытки и долги говорят сами за себя».

Она невольно улыбается, наблюдая за медсестрой, спешащей из одного конца вестибюля в другой.

«Здесь прекрасно».


Когда он уволился, стало проще. Не нужно было отчитываться перед советом, не было больше причин притворяться, лгать или находить оправдания. Отдел возглавил Форман, но Хаус по-прежнему участвовал в его работе, по-прежнему заезжал в госпиталь или кричал на Формана по телефону, по-прежнему яростно боролся за «выздоровление, а не за лечение», как он любил ей говорить, споря с ней у себя на кухне.

«Ты уволился!»

Он пожал плечами. «Ты могла бы меня обратно нанять».

«Ради одного дела?» Руки на бёдрах, губы поджаты. Как всегда.

Он ухмыльнулся, она вздохнула.

Голос Формана по громкой связи:

«Всё ещё нужен диагноз!»

Он консультирует, она его покрывает, и это всё так привычно, так естественно. И совсем иначе, когда она открывает дверь его квартиры и передвигается в темноте. Когда она ныряет к нему в постель, пристраивается рядом, и даже её дыхание живёт в едином ритме с биением его сердца.



«Как там дела у Кадди?» - спрашивает он, воспользовавшись перерывом в игре.

«Как там дела у Дженни?» - отвечает он вопросом на вопрос и тянется за пультом.

«У неё всё отлично. Кроме того, она не находится за пять тысяч миль отсюда».

«К несчастью».

«Хаус».

Он увеличивает громкость.

Уилсон ухмыляется. «Ты скучаешь по ней, ведь так?»

«По отдельным её частям».

Он старается придать своему голосу безразличие. «Скажи ей».

«Отвали».

Уилсон закатывает глаза и отчаянно пытается скрыть усмешку.



Это её прежняя работа, только в меньшем масштабе, и деньги другие. В Принстон Плейнсборо уместилось бы три таких больницы, но у Джереми далеко идущие планы. Расширить корпуса, отремонтировать клинику.

«Я бы очень хотел превратить госпиталь в учебный», - говорит он. Его энтузиазм вызывает у неё улыбку.

«Давай сначала подумаем о наборе персонала и сохранении существующих отделений».

Он кивает и тихо посмеивается. Они сидят на полу в его офисе, часами изучая финансовые отчёты, сверяя расходы, подчёркивая цифры и обводя их в кружок. Уже в течение месяца она занимается организацией благотворительного мероприятия с целью привлечения спонсоров и пациентов, в надежде собрать достаточное количество денег, чтобы помочь больнице встать на ноги.

«Госпиталь в тяжёлом финансовом положении», - рассказывает она ему позже в тот вечер, подбородком прижимая к себе телефонную трубку. «Я даже не могу взять в толк, как вообще можно тратить такую уйму денег непонятно на что».

«Ты проверяла расходные сметы? Проститутки обычно…»

«Никаких проституток», - отчеканивает она.

«Я так не играю», - отвечает он, надувшись, и она закатывает глаза.

Для них это обычный разговор: раз в несколько дней она звонит ему по вечерам. Достаточно редко, чтобы не создавать семейную атмосферу, но достаточно часто, чтобы не дать оборваться истончившейся нити, их связывающей. Она рассказывает ему о благотворительном вечере, о людях, с которыми работает. О художественных музеях, которые она иногда посещает, о Сене и о том, какой вид открывается с высоты Эйфелевой башни. «Кадди, я был в Париже», - заявляет он своим надменным и «без-тебя-всё-прекрасно-знаю» тоном, заставляющим её улыбнуться.

Прошёл месяц, который плавно перетёк во второй. Его голос звучит резко, её – мягко. Между ними воцаряется длительное молчание, а потом он произносит: «Ты остаёшься, не так ли».

Она выдерживает паузу, выглядывает из окна своей маленькой квартирки, смотрит на огни внизу, точечные крупицы света в темноте, успокаивающий сумрак узких аллей. «Я нужна здесь», - молвит она.

«И тебе нужно чувствовать свою нужность». В его словах звучит неприкрытая издёвка, но, вопреки её ожиданиям, лёгкая, и она не уверена, должен ли этот факт её разочаровывать, или же нет.

«Я скучаю по этому», - признаётся она и ощущает его медленный кивок на другом конце провода, за много миль отсюда.

«Я скучаю по тебе» – вот что ей необходимо услышать, но он хранит молчание. Слышно лишь потрескивание тишины в трубке.

«Хаус…»

«Мне пора. Показывают специальный выпуск про лесбийские тюрьмы».

«Хаус…»

«Спокойной ночи, Кадди».

Щелчок, тишина и следом длинный, низкий гудок в телефонной трубке, которую она продолжает прижимать к уху.

Этого не должно было случиться. Она перепробовала всевозможные тесты на способность к зачатию, и каждый из них подтверждал, что её шансы близки к нулю. Их шансы.

Прошло полгода после его ухода из больницы. Он смотрел бейсбол, сидя на диване у неё в гостиной, когда она пришла домой, бросила свои вещи прямо возле порога, подошла к нему. Повисла неловкая пауза. Наконец, вздохнув, она собралась с духом.

«Я беременна».

Он моргнул, поднял на неё взгляд. «Неплохо было бы начать издалека. “Грег, помнишь ту самую ночь, с шёлковыми верёвками и…”»

«Заткнись».

«Просто к слову пришлось».

Молчание. Она присела на подлокотник дивана. По её лицу, по её движениям он видел, что она нервничает.

«Ты...как к этому относишься?»

Он пожал плечами. «Мои ребята умудрились пустить корни в бесплодной пустыне. Какое торжество для моего самолюбия!»

«Хаус».

«Кадди». Она тяжело вздохнула и встала, намереваясь уйти.

«Никакого метода Ламаза. Никакой смены памперсов. И я хочу иметь круглосуточный беспрепятственный доступ к твоей груди. Она станет огромной».

Она замерла, обернулась. Он откинул голову на спинку дивана и взглянул на неё.

«Следишь за срыгиваниями, частичный доступ, и ты помогаешь мне собирать кроватку».

Он ухмыльнулся.

«Договорились».



Они арендовали первый этаж новой художественной выставки для проведения благотворительного вечера. Художник – старый друг жены Джереми, к тому же зал им обошёлся недорого, он удобный, вмещает порядка пятисот человек, есть куда поставить столы с едой и стулья. Джереми произносит приветственную речь сначала на французском, потом на английском. Они оба кратко излагают состояние дел в больнице, указывают на то, что она остро нуждается в финансировании. Кадди говорит на английском, он переводит. Вечер проходит в очень спокойной и непринуждённой обстановке.

Проводится лотерея, в которой разыгрываются картина, автомобиль, поездка в Рим, все в качестве пожертвований. С присутствующих взимается небольшой вступительный взнос, но еда предоставлена бесплатно маленькой пекарней, где Кадди закупается раз в неделю. Играет приятная музыка, по всему залу слышен звон бокалов, ведутся тихие беседы.

«Даже знать не хочу, сколько часов ты провела на телефоне, пытаясь собрать здесь всех этих людей», - замечает Джереми, внезапно нарисовавшись рядом с ней.

Она улыбается, пожимает плечами. «Будем надеяться, что это действительно успех».

Джереми согласно кивает, широко улыбаясь. Он знакомит её с женой и детьми, с некоторыми своими друзьями. Он особенно настаивает на том, чтобы представить её Алену, высокому красивому мужчине, владельцу сети ресторанов в Лионе. Она пожимает его руку, поддерживает с ним лёгкий светский разговор, улыбается его шуткам и даже добивается пожертвования, а потом оставляет его и дальше обходит зал. В ответ на взгляд Алена Джереми беспомощно разводит руками.

«Тебе нужно было уйти вместе с ним», - позже говорит ей Хаус, после того как закончился приём, и были собраны все необходимые средства. Она слышит в его голосе сомнение. «Ты ведь знаешь, что говорят об искусстве французов в постели». Он издаёт глубокий гортанный звук, и она с трудом сдерживает смех, крепче прижимает к уху телефонную трубку, словно стремясь усилить звук его голоса, приблизить его к себе.

Она понимает, что становится всё труднее. Не слышать его голос, не ощущать прикосновения его рук к её коже. Она не знает, разделяет ли он её чувства, она не уверена, хочет ли она об этом знать. Но она прибегает ко всяким глупостям, чтобы как можно дольше растянуть их телефонный разговор, чтобы его односложные фразы превращались в монологи. Просто чтобы она могла запомнить, как звучит его голос.

Она чуть было не просит его приехать, даже на неделю. Вместо этого она желает ему спокойной ночи, а ей самой едва удаётся сомкнуть глаза.



Каждые несколько недель он появляется в больнице и обедает с Уилсоном за его счёт. Они сидят, обмениваются сплетнями, и Хаус крадёт у него еду. Они разговаривают обо всём, о чём они разговаривали и раньше. Между ними всё по-старому, ничего не изменилось.

Периодически он пытается вывести его на разговор о том, что случилось. Он вскользь коснётся нового главврача, упомянет о произошедших переменах. Скажет пару слов о родильном отделении, и Хаус одарит его предупреждающим взглядом.

Уилсону обо всём известно. Он знает то, что знают все, и немного больше, то, что скрыто от посторонних глаз. Но он не понимает, а Хаус не хочет объяснять.

Он не хочет говорить о том, как одна из медсестёр нашла её в офисе: она лежала, съёжившись, на полу, между диваном и своим рабочим столом. Говорить о том, что он заметил её болезненно напрягшиеся мышцы, увидел, как она морщилась от боли в животе; он никогда не признаётся, что она обратилась к нему («Хаус, мне кажется, что-то…»), а он оборвал её, не дав договорить.

Он признался однажды, Уилсону, сидя на крыше госпиталя, затягиваясь сигаретой, пока она была в операционной. «Это не твоя вина», - вышло неуклюже, потому что он утешает пациентов и членов семьи, но не его, не тех, кто не переживает.

Хаус потушил окурок тростью и так и не сказал ему, что это была его вина.



«Миссис Рэндалл пригласила меня к ним на рождественский ужин. Можешь порекомендовать хорошее вино?»

«Манишевиц».

Она закатывает глаза. «Очень смешно».

«Я так и подумал».

«Может, бутылка «Сансера»? Или шампанское. На Рождество пьют шампанское?»

Хаус морщит нос. «Насколько же ты еврейка?»

Она смеётся, мотает головой. Хаус улавливает в её голосе еле различимые истерические нотки, и несколько минут спустя он говорит ей:

«Ты ведь позвонила не для того, чтобы спросить меня про вино».

Она вздыхает, опирается спиной о дверной косяк и смотрит в окно. Предлог был выбран явно неудачный – за долгие годы она посетила достаточно праздничных благотворительных мероприятий и рождественских вечеринок, чтобы знать, что на них пьют. Её рука крепче сжимает трубку телефона.

«Я позвонила, чтобы сказать…»

«Я знаю, какой сегодня день, Кадди», - он произносит это так тихо, что она едва разбирает его слова.

Она сглатывает ком в горле. «Сейчас всё было бы совсем иначе».

Он оставляет эту фразу без ответа. Они могли бы поговорить об этом - они могли бы вспомнить люльку, маленькие мягкие игрушки, картонные книжки и подвесную карусель над детской кроваткой. Но она не должна. А он не будет.

«Шеваль Бланк, 67».

«Что?»

«Не лучший вариант, но это - французы. Вино – их страсть. Их мало чем можно удивить».

«Хаус», - слышен её вздох. «Да. Спасибо».

«Кадди», - говорит он. «Ты не можешь прощать кого-то, когда нечего прощать».

«Спасибо», - шепчет она и вешает трубку.

Он слушает гудки.



Он стоял возле окна, когда она открыла глаза, моргнула, оглядела тёмную палату: задержала взгляд на размеренно пикающем мониторе, на вазе с белыми цветами у изголовья.

Он обернулся, но в темноте она с трудом могла различить его лицо, его глаза. «Привет». Голос его звучал резко, мрачно. Почти весь день он не проронил ни слова, и выкуренная сигарета не помогла. Он пересёк палату, проверил реакцию её зрачков на свет и пробежался по всем «бесполезным вопросам» и процедурам. Однако она прервала его на середине осмотра. Он опустил взгляд на её руку, ухватившую его за запястье. Её кожа была мертвенно-бледной.

«Что произошло?»

«Ты находилась в шоковом состоянии, потеряла сознание в своём кабинете. Тебя обнаружила одна из медсестёр».

Она медленно кивнула, отвела взгляд. Её руки были сложены на животе.

«Операция?»

«Да, оперировал Бэрроумэн. Удалил поражённую маточную трубу, остановил кровотечение, бла-бла-бла. С тобой всё будет в порядке.

«Да».

Ночь она провела в госпитале. Хаус поехал домой, вернулся два дня спустя с инвалидной коляской и документами на выписку.

«Ваша карета подана».

Она вымученно улыбнулась ему. «Мне не нужна…»

Он выразительно посмотрел на неё.

Она медленно кивнула, и он со вздохом помог ей сесть в инвалидное кресло. «Разве не должно быть всё наоборот?» - пробурчал он, положив свою трость ей на колени. «Подержи-ка».

Всю дорогу до её дома они ехали в молчании. Он припарковался у обочины и ждал, наблюдая, как она поочерёдно смотрит то в окно, то на свои руки.

«Использование вспомогательных репродуктивных технологий увеличивает вероятность внематочной беременности», - монотонно пробубнила она, будто цитировала учебник.

«Кадди…»

«А также предшествовавшие выкидыши. И возраст. И…»

«Это не твоя вина», - отрезал он.

Она наконец подняла на него глаза: широко раскрытые, покрасневшие, безжизненные.

«Тогда чья же?» - голос изменил ей, и она отвернулась, взглянула на свой дом через окно. «Я не…»

Но она больше не могла ничего сказать. Он кивнул.

«Дай мне свои ключи».

Она нахмурилась, слабо запротестовала, но отдала их ему. Через пять минут он вернулся вместе с сумкой, которую бросил на заднее сиденье машины.

«Не смог найти пижаму», - пробормотал он, заводя двигатель. «Надеюсь, ты спишь голышом».

В Сочельник, прежде чем пойти на праздничный ужин, она отправляет ему по электронной почте письмо с подтверждением заказа на авиабилет, дата вылета – через неделю. Она не спрашивает, получил ли он его, не спрашивает, воспользуется ли он им. Она идёт на вечеринку, слушает весёлые рождественские песни и помогает на кухне Синтии, жене Джереми. Она приносит с собой бутылку «Шеваль Бланк», а детям - печенье «Мадлен» с шоколадной глазурью.

«По словам Джереми, вы прекрасный администратор; за два месяца вы помогли больнице собрать больше денег, чем удалось собрать предыдущему администратору за целый год», - говорит она, доставая тарелки из буфета. «Почему же вы ушли из Принстон Плейнсборо?»

Кадди пожимает плечами, помогает ей накрывать на стол. «Наверно, просто подошло время сменить обстановку», - она знает, что сказала первое, что пришло в голову.

Синтия смеётся. «Получается, что сменили её на аналогичную».

«Видимо, не так уж я была готова начать новую жизнь, как мне казалось», - улыбается она в ответ.

Потому что она не хочет рассказывать о том, как спустя три года после его ухода из госпиталя она наконец осознала, что ей там тоже больше нечего делать. Она не хочет рассказывать, как через час появилась на пороге его квартиры и сообщила ошеломлённо:

«Я только что подала заявление об уходе. Через две недели меня там не будет».

Вместо этого они разговаривают о семье, о друзьях; Кадди делится с ней некоторыми случаями из жизни Джереми времён его студенческой медпрактики, а Синтия рассказывает о своей матери. Царит атмосфера тепла и интимности, и когда они все садятся за стол и читают молитву, она закрывает глаза, отпускает на волю все свои желания.



31 декабря она приезжает в аэропорт и ждёт возле контроля безопасности. Она наблюдает, как мимо неё снуют туда-сюда люди, наблюдает до тех пор, пока не прибывает последний рейс из Ньюарка; она ждёт, пока не остаётся никакой надежды, и затем отправляется домой, притворяясь, что это не имеет значения.



Она стоит на мосту, смотрит на людей, на лодки, на огни города. Среди тихого возбуждённого гула улицы, среди множества лиц, расплывающихся в улыбках. Это пожилые женщины, дети, влюблённые, мамы и папы, и она улыбается, почти печально, ещё крепче обнимает себя руками, чтобы не замёрзнуть. Дует прохладный ветер, падает лёгкий снег, и она закрывает глаза, заставляет себя наслаждаться этим мгновением.

«Такой шарфик надевают только для того, чтобы тебя опознали в толпе».

Она замирает, открывает глаза. Голос его звучит устало, резко, отрывисто, его невозможно спутать ни с чьим другим. Когда она оборачивается, она видит неизменную усмешку на его губах, которая отражается и в глазах. Он подходит ближе, практически прижимает её к стене и медленно обводит взглядом с головы до ног. Возраст потихоньку берёт своё, черты стали мягче, но её глаза всё также сияют; её губы изогнулись в улыбке, и он борется со страстным желанием сцеловать эту улыбку с её лица.

Она преодолевает последние сантиметры, разделяющие их, протягивает руку и осторожно касается его, как будто он сейчас исчезнет; сквозь ткань её перчаток и своё пальто он едва ощущает прикосновение её пальцев, но оно такое, каким он его помнит, и его довольная ухмылка становится ещё шире.

«Не думала, что ты приедешь», - тихо произносит она, запахивает его пальто, защищая от холода.

Он закатывает глаза. «Ещё как думала. Иначе не прождала бы меня в аэропорту три часа».

Удивление на её лице быстро сменяется негодованием, затем она пожимает плечами, на губах вот-вот готова появиться улыбка.

Кто-то наталкивается на него, а он наталкивается на неё и закатывает глаза; она смеётся. «Как ты меня нашёл?»

«Отправленное сообщение Джеральдо, в котором ты сообщила, что будешь здесь».

«Ты взломал мою электронную почту?»

«Это тебя удивляет?»

Она пытается напустить на себя обиженный вид, но это всё так давно и так хорошо знакомо.

Он чуть отодвигается, морщится. Сказывается перелёт и холод, и она старается не выдать своё беспокойство.

«Может, ты хочешь…»

«Нет».

Она кивает, поворачивается. Вокруг огни и звуки большого города, и его плечо касается её плеча, едва-едва. Она берёт его под руку, и он опять закатывает глаза; перед ними высится ярко освещённая Эйфелева башня, но всё, что останется у него в памяти, – это тень на её лице и её улыбка.



Они проводят в Париже три недели. Она показывает ему больницу, своё любимое кафе; она знакомит его с Джереми, который настолько потрясён, что буквально теряет дар речи.

«Прошу прощения», - говорит он, приходя в себя от пережитого шока. «Мне просто казалось, что…Я имею в виду, ты не сказала…Неважно». Он протягивает руку. Хаус кривит лицо, но пожимает предложенную ему руку, а она прячет улыбку. «Приятно познакомиться».

Она показывает ему небольшую художественную галерею, где они организовали свой первый благотворительный вечер, где они устраивают ещё один через несколько недель. Он ведёт её в Версаль, пытается полапать её в Зеркальном зале.

Через пять дней Уилсон звонит Кадди и спрашивает с напускным спокойствием, получала ли она какие-нибудь известия от Хауса. Она набрасывается на него, шлёпает его по груди телефоном. «Ты не сказал ему?»

«Привет, Джимми. Прости, меня сейчас обслуживают, так что я несколько занят, могу я тебе позже перезвонить?»

Невзирая на её протесты, он отключает телефон и усмиряет её поцелуями.



Джереми отвозит их в аэропорт. На протяжении всего пути он благодарит её за всё, что она сделала, за её помощь и поддержку; краем глаза она видит, что Хаус корчит рожи, демонстрируя, какое это всё занудство. Она подавляет улыбку, и Джереми ничего не замечает. Он приглашает их обоих приехать ещё, навестить его в любое время, обещает держать её в курсе того, что происходит в больнице.

Она кивает, благодарит его, наскоро обнимает. Потом они растворяются в толпе, проходя проверку багажа, таможню и контроль безопасности, и к тому времени, когда они оказываются у терминала, она выбилась из сил, а у него болит нога, и женщина за стойкой информирует их, что рейс был задержан из-за плохих погодных условий.

Таким образом, они отыскивают свободные места, и через час она уже спит, её голова покоится у него на плече, положение самое неудобное, её волосы ниспадают ему на грудь. Поза действительно крайне некомфортная; одна его рука упирается в подлокотник, другая – обвивает её бедро.

Напротив них сидит в обнимку молодая пара. Мужчина – совсем мальчишка, как ему кажется, - улыбается ему через проход между их рядами, будто у него с ним есть что-то общее.

Она ворочается, утыкается носом ему в шею, и её пальчики обхватывают его за ногу, а рука чуть съезжает вперёд.

«Дразнишься», - бормочет он, наклоняет вниз голову, чтобы увидеть её лицо. Её губы приоткрыты, глаза закрыты, и дыхание такое тихое, такое умиротворяющее среди шума и огней.

Его спокойствие нарушает треск динамика, когда женский голос сообщает по внутренней связи, что небо проясняется, и объявляется посадка на рейс 2171.

Он подталкивает её локтем в бок. «Пора вставать».



Она открывает глаза, когда он поднимается с кровати, и тут же вновь засыпает. Через час она опять просыпается, накидывает халат и идёт на тихие звуки музыки, доносящиеся из гостиной. Он сидит, склонившись над пианино. Она замечает пузырёк с таблетками и стакан скотча, но она не хочет сейчас его упрекать за это, она просто опирается о дверной косяк и наблюдает. Он играет Баха, Шопена, спокойные, сложные композиции. Его пальцы едва касаются клавиш, но всё равно музыка звучит необыкновенно красиво, под аккомпанемент дождя, барабанящего в оконное стекло. Она закрывает глаза и открывает их только тогда, когда он ловко переходит от Листа к «Brick House».

Она тихо смеётся, и он оборачивается, усмехается. «Как давно ты здесь стоишь?»

«Как давно ты знаешь, что я здесь стою?»

Он пожимает плечами, вновь поворачивается к пианино. «Туше».

Она пересекает комнату, подходит к нему и стоит рядом, пока он играет, слышит в музыке его голос, все те маленькие детали и моменты, которые значат так много и ничего не значат.

Она стоит, пока тело не становится ватным, а глаза начинают слипаться. Она сжимает его плечо, собирается уйти. Он останавливает её, мягко ухватив за запястье, не отрывая при этом взгляда от клавиш. Она протягивает руку, обнимает ладонью его щёку, и он оборачивается, встречается с ней взглядом, забывает обо всём, изучая морщинки вокруг её глаз и возле рта и то, как серебрятся отдельные прядки в её волосах, гармонируя с его собственной сединой.

«Возвращайся обратно в постель, когда закончишь», - произносит она, освобождая руку от его хватки. Он кивает, поворачивается к пианино и играет с того места, на котором прервался. Мелодия ласковая и звенящая, напоминающая колыбельную.

«Хаус». Она замирает в дверном проходе; он перестаёт играть, не оборачивается. Её голос мягок. «Я тоже скучала по тебе».

Он ждёт, когда стихнут её шаги и скрипнет кровать, и единственный звук, который останется, – это стук дождя в окно, а также длинные, нежные ноты, которые он играет без какой-либо цели, произвольно; он улыбается.