Вот так ты и узнаешь, что Хауса ударило электрическим током.
Ты сидишь в своем кабинете, просматривая страховые счета, как вдруг одна из его новых подчиненных, стервозная блондинка в кошмарной бандане и в гавайской юбке, врывается в кабинет с нехарактерной для нее бесцеремонностью и говорит: «Доктор Кадди, простите, что беспокою Вас, но с доктором Хаусом произошел несчастный случай».
- Какой несчастный случай? – спрашиваешь ты, напрягшись в кресле.
- Ну, - говорит стервозная блондинка, - это не совсем несчастный случай.
И она рассказывает о том, как получила сообщение на пейджер, о том, как пришла в его кабинет, о том, как увидела его лежащим на ковре, о почерневшей розетке с воткнутым в нее ножом, о том, как в течение минуты делала ему искусственное дыхание, прежде чем смогла нащупать его пульс.
- Что? – ты слышишь свой голос, но он кажется далеким, потому что твое собственное сердце замедлило приток крови к мозгу. – Вы хотите сказать, что он пытался покончить с собой?
Стервозная блондинка колеблется.
- Думаю, да.
В этот момент в кабинет заходит Уилсон, но ты даже не здороваешься с ним.
- Где он? – ты встаешь с кресла и направляешься к двери, захватив по пути халат. Стервозная блондинка идет впереди, Уилсон следует за ней.

Хаус в отделении скорой помощи. Ты открываешь двери и натыкаешься на Кэмерон.
- Его левая рука сильно повреждена, - говорит она. – Его сердце остановилось примерно на минуту, но Эмбер удалось перезапустить его. Он не приходил в сознание. Мы переводим его на третий этаж.
Ты следуешь за Кэмерон к одной из коек в скорой, где лежит Хаус. Его рука забинтована и он переодет в больничную одежду. Но он стабилен.
А еще в этот момент ты осознаешь, насколько сильно изменилась Кэмерон с тех пор, как пришла сюда три года назад. Три года назад она не была бы такой спокойной, сообщая новость о том, что Хаус почти умирает.
Как лечащий врач Хауса ты следуешь за медсестрами на третий этаж, куда они переводят его. Убедившись в том, что все в порядке, что система для внутривенного введения лекарства не сбилась, что все, что необходимо выполнить, выполнено, ты уходишь. Но перед уходом ты подходишь к нему и, обхватив пальцами его запястье, щупаешь пульс.

А потом ты возвращаешься в кабинет, чтобы окончательно разобраться с уже наполовину просмотренными страховыми счетами и разобрать стол от ненужных бумаг. Потому что даже несмотря на то, что твой лучший врач пошел и засунул нож в розетку, у тебя все равно полно работы. Через пятнадцать минут собрание Фонда Дэвиса, а до этого ты планировала разобрать счета. Но Хаус, как обычно, разрушил все твои планы.

Собрание подходит к концу, что, безусловно, очень хорошо, хотя к концу его ты чувствуешь себя уставшей и опустошенной. Ты улыбаешься, пожимаешь кому-то руки и сматываешься оттуда как можно раньше. Ты возвращаешься в кабинет, к страховым счетам, бюджетным отчетам, к графику дежурств медсестер, к любой бумажной работе, которую только найдешь. Слава богу, сегодня у тебя нет дел в поликлинике. Почему-то тебе не хочется сейчас никого видеть.

Около девяти вновь заходит Уилсон.
- Привет, - говорит он. – Завтра я займусь его кандидатами.
Ты лишь киваешь, потому что слишком устала, чтобы что-то говорить. Ты ведь почти и забыла об этих странных людях, которые не должны быть здесь. По крайней мере, тут есть хоть один ответственный человек.
Но Уилсон не уходит. Он задерживается у двери и начинает покашливать, пока ты не поднимаешь на него глаза.
- В чем дело?
Уилсон подходит к одному из стульев, стоящих перед твоим столом.
- Мне кажется, я знаю, почему он это сделал.
И он рассказывает тебе о пациенте Хауса, о том, как скептически Хаус отнесся к его суицидальным настроениям, когда узнал их причину. Он рассказывает о ненормальном пациенте из поликлиники, который засунул нож в розетку, и о том, как Хаус несколько последующих дней играл с этим ножом.
Пока он все это говорит, ты только киваешь и задаешь лишь пару вопросов. Когда Уилсон заканчивает свой печальный рассказ, ты произносишь:
- То есть ты думаешь, что Хаус лежит там из-за тебя?
В первую секунду Уилсон выглядит потрясенным. Он поднимает брови, а потом хмурится.
- Я думаю, это случилось из-за того, что я сказал ему о Детройте и о жизни после смерти.
- Хаус засунул нож в розетку, - произносишь ты медленно, - потому что он безответственный идиот. Это не твоя вина.
Он кивает и улыбается этой робкой мальчишеской улыбкой, которая подарила ему трех жен и дюжину медсестер, павших к его ногам.
Но это еще не все.
- То есть его пациент умирает, а Хаус не знает почему?
- Да.
- Как насчет рака?
- Жидкость в легких чистая. Если бы это был рак, там была бы кровь.
Ты непроизвольно делаешь глубокий вдох.
- И ты понятия не имеешь, что с ним.
- Поэтому я и собираюсь поговорить с кандидатами, - говорит он и спешно покидает кабинет.

В одиннадцать часов ты откладываешь бумаги, снова надеваешь больничный халат и нажимаешь в лифте кнопку третьего этажа.
В палате Хауса стоит медсестра с лотком и губкой, она как раз собирается сменить повязку. Ты кивком отпускаешь ее.
- Я сама займусь этим.
Она уходит, а ты берешь пару перчаток из ящика и подходишь к кровати с левой стороны. Ты осторожно берешь ладонь Хауса и начинаешь снимать повязку, медленно развязывая длинные полоски марли. Даже слишком медленно. Но ведь уже почти ночь, а ты закончила работу, так что время у тебя есть. Никто не ждет тебя дома. Когда ты окончательно освобождаешь его ладонь от марли, то опускаешь губку в лоток с чистой холодной водой и нежно проводишь ею по коже. Ты промываешь его руку очень осторожно, легонько протирая обожженные места и сильнее надавливая там, где кожа не повреждена. Когда процедура окончена, ты бросаешь губку в лоток и еще раз берешь его руку, чтобы осмотреть ее в люминесцентном свете больничной палаты.
Рука с ожогом – это левая рука Хауса. Не правая, не та, что с мозолью от трости – значит, там нет барьера в виде мертвой кожи, чтобы защитить его здоровую кожу от ожога. Это ожог второй степени, который распространяется по всей поверхности ладони и на пальцы. Его обожженная кожа имеет цвет хорошего красного вина. Когда ты пристальнее рассматриваешь его пальцы, то видишь небольшой намек на третью степень.
Даже в этом свете твоя рука кажется намного бледнее и меньше его руки. На твоей руке тоже постепенно проявляется возраст. Он - в мелких морщинках вокруг твоих суставов и в тех местах, где пальцы соединяются друг с другом. Возраст проявляется и в том, что вены на твоей руке становятся более выпуклыми, чем раньше. На коже Хауса больше морщинок, а его ногти более неровные, чем тогда, когда ты в последний раз видела его руки так близко. Но в остальном возраст менее заметен на этой части его тела. Если бы не ожог, можно было бы рассмотреть больше линий на внутренней стороне его ладони. Дороги, по которым он не пошел, надежды, которые не оправдались, и все такое. Но самые главные линии – те, которые были на его руках с самого рождения, - по-прежнему самые глубокие. Какое-то время ты просто стоишь так, держа его руку в своей.

Ты осторожно кладешь его руку обратно под одеяло, берешь новый кусок марли и отрезаешь длинную полоску. Ты берешь антибактериальную мазь и смазываешь ею обожженную кожу, в очередной раз пытаясь делать это как можно аккуратнее. Ты перевязываешь его пальцы и ладонь, еще раз оборачивая в марлю его рану. Когда процедура окончена, ты ставишь у кровати стул и садишься у изголовья, прислушиваясь к монитору. Сердце Хауса стучит так тихо, что ты слышишь свое дыхание.

По какой-то причине тебя беспокоит не то, что Хаус сказал пациенту. Если бы ты умирала, то наверняка испугалась бы, если бы Хаус не сказал тебе, что там ничего нет. Хаус, отрицающий все, что не может доказать… тебя почти утешает констатация этого факта.
Дело даже не в том, что Хаус чуть не умер. После того, что случилось с его ногой, после пули и кетамина какая-то часть тебя уверена, что он не может умереть так. Хаус цеплялся за жизнь с таким упорством, так неистово, что трудно поверить, что его смерть будет такой. Каким-то образом ты привыкла думать, что Хаус перенесет все что угодно.
Но, возможно, не в этот раз, и ты замираешь, делаешь вдох и вновь прислушиваешься к монитору, который показывает его сердцебиение и уровень кислорода.
Ты знаешь Хауса большую часть своей жизни. Было бы странно представить себе мир, в котором его не существовало бы.
Тебя беспокоит то, насколько мало Хауса заботит собственная жизнь. Не только это, но и то, как он демонстрировал это, отправив Эмбер сообщение, чем напугал ее до смерти. Ты уверена, что пару лет назад он не стал бы таким способом доказывать, что там ничего нет. Он наверняка задумался бы о последствиях, о том, что этот риск того не стоит. Он бы подумал, что дразнить тебя и таскать обеды у Уилсона интереснее, чем это.
Тебе было скучно? Если да, то я могу занять тебя многими вещами.

Ты думаешь, что эта неутомимая жажда доказать что-то была не единственной причиной его поступка. Возможно, в этом есть что-то еще. Ты не хочешь об этом думать, но, возможно, он хотел уйти. Или ему было совершенно наплевать на свою жизнь. Ты думаешь о его выдуманном раке, о том, как он пришел к тебе в кабинет и шлепнулся в кресло, о том, как он строил смешные рожицы, прежде чем спросить тебя, зачем человеку добровольно втыкать металлический предмет в розетку. Может быть, он хотел сказать тебе что-то большее? Наверно, нет. Но ты не хочешь совсем отбрасывать эту мысль, так, как ты отбросила мысли о возобновлении его аддикции к Викодину прошлой осенью.
Неважно, сколько уже пережил Хаус – этим вечером он все еще был на волоске от смерти. Ни одну из сумасшедших выходок Хауса нельзя оставлять без внимания. Это не было научным экспериментом, и неважно, что Хаус будет утверждать обратное.
«Ну, по крайней мере, сегодня ночью ты не умрешь», - думаешь ты и дотрагиваешься пальцами до лба Хауса перед тем, как уйти.

***

На следующее утро ты еле открываешь глаза, понимая, что каким-то образом не услышала будильник. Наряжаться уже некогда, и ты набрасываешь на себя свитер с высоким горлом, чтобы не заморачиваться поиском подходящего украшения на шею, находишь пару серебряных сережек, которые подходят ко всему, а вместо того, чтобы уложить свои кудри, завязываешь мокрые после душа волосы в пучок. Макияж этим утром тоже минимален.
Ты приходишь в десять. Первая вещь, которую ты узнаешь, – это то, что пациент Хауса только что умер. Тремя часами позже ты узнаешь, что пациент умер потому, что одна из новых подчиненных Хауса, которая верно диагностировала болезнь, каким-то образом не заметила, одну таблетку или две проглотил пациент.
Ты понимаешь, что это слишком далеко зашло.
Ты слишком долго поощряла Хауса, начиная с того, что позволила ему уволить Чейза и отпустить Формана и Кэмерон, а потом сидеть в кабинете, играя на своей дурацкой гитаре. И заканчивая этой идиотской игрой в набор новой команды. Ты думала, что это будет безобидно, но это было не так. И именно ты должна была это понимать.
«Ты чертов идиот», - ты не знаешь, произносить ли слово «идиот» в мужском или женском роде. Ты должна была знать. Ты достаточно доверяла ему, чтобы знать, когда остановиться. Хаус тоже это знал. Он должен помнить, как ты с ног сбивалась, пытаясь удержать его здесь. Довольно.
Ты ждешь, пока Хаус выпишется из больницы, и опять идешь к лифту, чтобы вновь подняться на третий этаж. Ты идешь к холлу, чтобы не пропустить его. Наверно, уволить его было бы сейчас проще всего. Но ты подходишь к его палате, останавливаешься и некоторое время просто смотришь на него через стеклянную дверь. Хаус завязывает шнурки. То, как он хмурится, концентрируясь на этом процессе, делает его похожим на маленького мальчика.
Ты открываешь дверь и заходишь внутрь.
Он смотрит на тебя этим вопросительным, ищущим взглядом, которым в последнее время все чаще глядит на тебя. Ты не позволяешь себе даже минутной паузы и переходишь сразу к делу.
- Если бы ты не относился к лечению пациента как к игре, он не был бы сейчас мертв.
Ты можешь заметить, что ему больно, по той паузе, которую он делает, прежде чем ответить. И говорит он слишком быстро.
- Я чувствую себя намного лучше, спасибо.
Ты хочешь быть ласковой, но сейчас не время. Ты уже сделала все, что должна была. Нежность осталась в прошлой ночи, когда он не мог ее видеть.

Есть несколько вариантов того, что ты можешь сейчас ему сказать.
Например:
«Тебе было недостаточно тех двух раз, когда ты был на волосок от смерти?»
Или:
«Это было безрассудно и глупо. Никогда больше так не делай».
Или просто:
«Зачем ты это сделал?»
Но у тебя есть роль, которую нужно играть. У тебя есть больница, которой нужно руководить, и неважно, насколько он гениален и великолепен, не имеет значения то, что ты на самом деле хотела бы ему сказать. У тебя много работы, и у него тоже.
- Мне, наверно, нужно проявить сочувствие. Он умер, пока его лечащий врач лежал на больничной койке, потому что засунул нож в розетку.
Ты ненавидишь себя за то, как дрожит твой голос, когда ты произносишь слово «розетка». Это выдает слишком многое. Но Хауса, кажется, больше интересует его ремень, и он не смотрит на тебя.
- Он умер, потому что его врач совершил ошибку. Она идиотка, - говорит он, все еще глядя на свой ремень.
В какой-то момент тебе хочется его ударить. «Ты знал, каков диагноз, но вместо того, чтобы лечить пациента, решил превратить это в игру, которая закончилась катастрофой».
Но ты тоже могла этого не допустить. Ты могла прижать Хауса к стенке и заставить его сказать тебе диагноз, запугивать его, пока он не сдастся. Это означало бы дополнительный стресс и продолжительные крики, но пациент был бы жив.
Поэтому ты говоришь единственные слова, которые имеют значение.
- Ты нанял ее. Ты ответственен за это.
Тебе даже не нужно смотреть на него, чтобы понять, что он знает, что еще ты имела в виду.
Я тоже ответственна за это.
Его неудачи – это твои неудачи, потому что ты его начальница и, возможно, потому, что ты ему доверяешь. Доверие, которое, несмотря на его мизантропию и безрассудство, в конце концов дает положительный результат.

Ты не дожидаешься его реакции. Ты сказала все, что нужно было сказать. У тебя полно работы. Через час придут студенты, которым нужно прочитать лекцию.
Ты быстро поворачиваешься на каблуках, закусываешь губу и выходишь – так быстро, как только можешь.
И только когда ты сидишь в своем кабинете, погребенная под грудой знакомых бумаг, ты позволяешь себе подумать. О том, как ты перевязывала его руку, или о том, как просто сидела рядом с ним. О том, что можно было не бояться нежности, с которой ты смотрела на него той тихой-тихой ночью…

ссылка на фанфик: http://sangria-lila.livejournal.com/502737.html?view=905169#t905169
перевод by ferrovia