Она держит его за руку, пристально смотрит на покрытые снегом деревья. Поздний вечер; тусклый свет на парадном крыльце его многоквартирного дома едва способен отбрасывать тени. Он наблюдает за тем, как она наблюдает за тишиной, считает морщины вокруг её губ, вокруг глаз, вокруг подбородка. Он отстранённо размышляет, сколько из них стали глубже из-за него, а скольким он стал причиной; сколько из этих морщинок – от смеха, а сколько – от переживаний, и в этот момент она поворачивает голову, ловит его взгляд.

Растерянность. Надежда. Любовь. След затаённой усталости, которую она умело скрывает; он знает об этом, знает, что порой её так и тянет сбежать, а не сжать ещё крепче его руку. Он думает, что, возможно, потому он и любит её, даже если только за это.

Его имя на её губах – еле слышный шёпот, и хотя бы в этот раз он пытается улыбнуться ей, пытается быть для неё той опорой, в которой она нуждается, даже если они оба знают, что это ложь.

Как обычно, она улыбается ради него.



Каждые полгода она летает в Париж. Она проводит там только неделю, останавливается всегда в одном и том же отеле, завтракает в одной и той же пекарне. Она помогает Джереми разбираться с бумажной волокитой и устранять недоработки; он говорит ей, что её французский становится лучше.

Во время девятой поездки ей звонит Уилсон прямо посреди совещания.

«Хаус», - сообщает он, переходя сразу к делу и не пытаясь её подготовить. «У него был сердечный приступ».

В сопровождении Джереми люди покидают кабинет, но она этого не замечает.

«Он в порядке?»

«Он в больнице. Ему удалили тромб, и он, похоже, полным ходом идёт на поправку – он уже кричит на медсестёр».

Она резко выдыхает. «Хорошо, хорошо. Ты обнаружил его?»

Уилсон кивает, затем спохватывается и произносит: «Мы должны были с ним вместе обедать». Пауза. «Пока он был без сознания, я попросил их взять у него кровь на анализ».

«Функция печени?»

Он колеблется. «Дела плохи».

«Я возвращаюсь домой следующим рейсом».

«Лиза…»

«Следующим рейсом».



Он просыпается под звук её шагов. Она сняла туфли и ступает почти неслышно, мягко. Он хмурится.

«Что ты тут делаешь?»

Она резко оборачивается. Улыбка на её лице насквозь фальшивая, и он подавляет желание сказать ей об этом. У него пересохло во рту, а боль в груди просто адская.

«Как ты себя чувствуешь?»

Он сердито смотрит на неё; она предлагает ему стакан воды.

«Ты говорила с Уилсоном?»

«И с Чейзом. И с Кэмерон. И с Форманом».

Кадди улыбается, садится на краешек постели. «У тебя много поклонников».

«Это моя банда».

Она неопределённо хмыкает, затем поднимается. «Я должна сказать твоему врачу…»

«Ты так и не ответила на мой вопрос».

Она закатывает глаза. «Хаус, мы практически живём вместе».

«Ты была в Париже».

«А теперь я здесь». Он пытается удержать её взгляд, но она пожимает плечами, отворачивается. «Дела обернулись лучше, чем…»

«Из тебя никудышная лгунья».

Возмущённо: «Это неправда».

«Да, это неправда. Ты просто не особо стараешься». Он пристально смотрит на неё, наблюдая, как она теребит одеяло возле его ног. «Кадди».

«Уилсон мне позвонил». Она вновь пожимает плечами, смотрит ему в глаза. «В этом нет ничего особенного».

Он награждает её свирепым взглядом: «Ты не должна была…»

«Ну да. Ты поступил бы так же».

«Я бы - нет».

Он жалеет о своих словах, но уже слишком поздно. Она цепенеет и резко выдыхает, кивает.

«Мне стоит позвать твоего врача», - говорит она. Голос её звучит ровно. «Уверена, у него найдётся для тебя много раздражающих вопросов».

Он мысленно представляет, как за ней с силой захлопывается дверь.



Он не до конца понимает, почему она всегда возвращается.



Его трость ударяется о журнальный столик, и на пол летит керамическая кружка. Она подаётся назад, только на один шаг, но по её спине, натянутой, как струна, и по неподвижным рукам он знает, что она вне себя от ярости.

«Ты сам делаешь это с собой», - закипает она, затем повышает тон: «Прошло тридцать лет, Хаус!»

«А ты всё ноешь и ноешь».

«Ах, прости меня, что я хочу, чтобы ты прожил дольше!»

«Вот что меня в первую очередь и привело к этому, не так ли!»

Он знает, что заслужил эту пощёчину; он почти удивлён, что этого не случилось гораздо раньше.

В её голосе – лёд, в глазах – ни капли раскаяния. «Таблетки тебя убивают. Ты умираешь».

«Да, я это понял, когда ты сказала…»

«И смерть не будет лёгкой и быстрой, как от ножа, который ты запихнёшь в электрическую розетку, или от передозировки инсулином, или от сердечного приступа, вызванного физостигмином. Она будет медленной, болезненной и унизительной. И да поможет мне бог, ты будешь страдать до самой последней секунды».

Он зажмуривается на мгновение, поражённый силой, звучавшей в её словах. Она вытаскивает пузырёк с таблетками из кармана его пиджака и суёт его ему в руку. Он готовится к очередной словесной атаке, но когда он встречается с ней взглядом, в её глазах мягкость, а в словах - твёрдость и спокойствие. «Они тебя не определяют. Они тебя не защищают. Уясни это себе».



Три дня она с ним практически не разговаривает.

Большую часть времени она проводит в его квартире, занимаясь готовкой, стиркой и заботясь о том, чтобы он не перенапрягался. Он подначивает её по поводу таблеток, говорит ей колкости, следит за тем, чтобы она была рядом, когда он их принимает. В основном она игнорирует его, не считая свирепого взгляда, которым она его периодически одаряет.

На четвёртый день после того, как его выписали из больницы, она остаётся у него на ночь. Она думает, что он спит, когда она выскальзывает из постели. Он слышит, как она осторожно пересекает комнату, он прислушивается к шуму воды и ждёт, когда из-под двери пробьётся узкая полоса света. Он в состоянии полусна; только подмечает, но не анализирует.

Он переворачивается на другой бок и вновь засыпает.

Позже он чувствует прикосновение пальцев к своей щеке, мягких и холодных, и в какой-то момент это просто лишено всякого смысла. Потом он ощущает прикосновение губ, тёплых и сухих, и слёзы, горячие, мокрые и солёные на вкус.

Ты должен перестать так со мной поступать – ему кажется, что он это слышит.

Утром она улыбается, её извинение – чашка кофе и лёгкий поцелуй, и несмотря на то, что это не её вина, ей не за что просить прощения, он принимает её извинение.

Она измазывает кончик его носа в блинном тесте и смеётся, а он спрашивает себя, слышал ли он вообще что-нибудь.



Когда он достаточно окреп, чтобы выйти на улицу, они идут гулять в парк неподалёку. Там есть и другие пары – старше их, моложе их, такого же возраста. Хаус сидит на лавочке и смотрит, как играют в футбол, а Кадди болтает о том о сём с пожилой парой по крайней мере лет на десять старше их. Хаус ворчит по поводу всех, кто держится за руки.

«Это мило», - говорит Кадди, придвигаясь к нему ближе, как только пара, с которой она разговаривала, отправилась гулять дальше. Хаус презрительно фыркает, а она в отместку переплетает пальцы их рук между собой. Хаус бурчит себе под нос что-то о выражении чувств на публике и затем внезапно приникает к её рту в страстном поцелуе, вдавив её в скамейку. Его рука ползёт вверх по направлению к её бедру и почти достигает края юбки, когда она останавливает его, схватив за запястье, и на её губах, прижатых к его губам, появляется усмешка.

Когда он наконец отстраняется, слегка сбившись с дыхания, его хватка ослабевает, пальцы одной руки обвивают её колено, а другая рука уже не так сильно сжимает её руку, но не отпускает.

«Это даст им пищу для разговоров».

Кадди открывает рот, чтобы возразить, но осекается, когда он легонько касается губами её губ.

«Видишь?» - тихо произносит она. «Мы с тобой милые».

Хаус корчит рожу, она смеётся, и он вспоминает Париж, задержанные рейсы и её, спящую у него на плече.

«Я не милый», - твёрдо отвечает он, но то, как он протягивает руку и заводит ей за ухо выбившуюся прядь волос, противоречит серьёзности его тона. Попутно он задаётся вопросом, не просит ли и он сейчас прощения.

Её улыбка меркнет, и она опускает глаза, судорожно вздыхает.

«Кадди», - произносит он с укором, поддразнивая, чтобы к ней вернулось прежнее расположение духа.

Она отрывисто кивает, поднимает глаза, встречаясь с ним взглядом, и прижимается щекой к его ладони. В это короткое мгновение она беззащитна, всё то, о чём они не говорят друг другу, так ясно читается в её взгляде, будто уже произнесено. Но потом она встаёт, крепче сжимает его руку и осторожно тянет за неё, чтобы поднять его на ноги.

«Пошли», - говорит она. «Давай возвращаться, пока ещё больше не похолодало». Она преувеличенно вздрагивает, и Хаус ухмыляется, встаёт и с силой притягивает её к себе, обвивает её руками и шепчет ей на ушко: «Я знаю много способов, как позже тебя согреть».

Она весело смеётся. «Старый развратник», - бормочет она, но вознаграждает его поцелуем.



Проходит шесть недель.

Шесть месяцев.

Семь.

Она не летит в Париж.



На её шестьдесят пятый день рождения он дарит ей торт в форме женской груди и говорит, чтобы она не завидовала, что её собственная грудь всё ещё неплоха, что бы она там не думала.

Кэмерон возмущённо смотрит на него, а Чейз подавляет смешок. Кадди закатывает глаза и заверяет Дженни, что да, он всегда был таким, и нет, она понятия не имеет, почему она его терпит.

Уилсон внезапно выдаёт, что они собираются пожениться, просто чтобы устранить возникшую неловкость, и остаток импровизированной вечеринки он проводит на заднем крыльце, споря со своей невестой о том, как надо сообщать такие известия.

Менее чем через два часа Хаус их всех выпроваживает и разыгрывает целый спектакль, изображая переутомление.

Кадди фыркает. «Ты позвал сюда своих старых знакомых и своего лучшего друга. За пятнадцать минут до начала».

«На них можно положиться».

«Ты забыл».

«Но я вспомнил».

«После того как Уилсон напомнил тебе».

«Намерение…» - он замолкает, отрицательно качает головой. «Попытка имеет значение».

Она бросает на него полусердитый взгляд: «Ты купил мне «сисечный» торт».

Он пожимает плечами. «Я заметил сходство».

Кадди вздыхает, напускает на себя рассерженный вид, когда он хватает её за талию и притягивает её спиной к себе. Он дотрагивается до неё чаще, чем раньше; по мелочи: кладёт руку ей на спину, когда они идут вместе, убирает ей за ухо выбившиеся прядки. Она даже не уверена, осознаёт ли он в такие моменты, что делает, и она не собирается ему об этом говорить; вместо этого она закатывает глаза, когда он обхватывает руками её грудь.

«Видишь? Если бы они только были покрыты глазурью…»

«Умерь свою фантазию», - бормочет она, но когда она поворачивается, чтобы посмотреть на него, его брови вздёрнуты, а уголки губ подняты вверх, и она знает, что он неисправим.



Он не помнит, когда Кэмерон и Чейз стали для него больше, чем просто подчинённые. Он предполагает, это произошло где-то накануне или сразу после их свадьбы, когда он и Чейз уединились на кухне с бутылками пива, пока Кэмерон и Кадди просматривали кучу журналов и изучали цветовые палитры.

Или, может, когда он уволился, или когда она ушла из больницы, или когда Форман переехал в Нью-Йорк, и Кэмерон возглавила диагностический отдел (последнее решение Кадди в качестве администратора, решение, за которое он нехотя уважает её).

Он не уверен, что это ему нравится, не уверен, бесит ли это его; но так или иначе, они наносят визиты, заходят в гости, заглядывают узнать, как у них дела, как у него дела…

«Сделай наконец ей ребёнка, а?» - он хмуро смотрит на Чейза, затем переводит взгляд на Кадди. «У меня есть уже две мамочки».

…и временами он задаётся вопросом, является ли это тем, что другие называют семьёй.



Он считает, что свадьба Уилсона – событие за рамками приличий.

«Я делаю это уже в пятый раз», - негодует он, хлопая её по рукам, чтобы она оставила в покое его галстук.

«В третий», - поправляет она его. «И всё равно ты не можешь нормально одеться».

«Галстуки переоценены».

«Но необходимы».

Он вздыхает, в конце концов опускает руки и разрешает ей завязать этот аксессуар бледно-голубого цвета, мрачно уставившись на своё отражение в зеркале за её спиной.

Уже через несколько секунд она отходит назад, и он делает вид, что у него не появляется какое-то странное чувство, когда он не ощущает её тепло.

«Видишь? Было не так уж и сложно».

«У тебя просто больше практики», - бурчит он, оттягивая воротник. «Держу пари, ты знаешь все виды хитроумных узлов, которые ты используешь, чтобы привязывать неприхотливых жертв к своей кровати…»

Она убирает его руки от шеи и заводит их себе за талию, чтобы занять его, пока она приводит в порядок своё творение, столь быстро им испорченное.

«Не думаю, чтобы хоть кто-нибудь из них был “неприхотливым”…», - с напускной робостью бормочет она, ненадолго прервавшись, чтобы взглянуть на него. Она наклоняет голову, изучая его похотливую ухмылку и следя за блуждающими по её телу руками, и потом вздыхает, качая головой с почти нескрываемым весельем.

«Ты сейчас придумываешь названия для порно, не так ли?»

«Что-нибудь про бондаж. “Верёвки и щекотки Лизы Кадди, администратора больницы”». Он с вожделением смотрит на неё, дразняще растягивая слово «администратор», сопровождая свою реплику многозначительным поднятием бровей.

«Только у тебя это может звучать непристойно».

«Потому что это непристойно», - возражает он. «Администраторы – распутные, развратные…»

«Тогда руки прочь, мистер Непорочность». Она пытается скинуть с себя его руки, но в результате он лишь ещё крепче сжимает её зад.

«Хаус…»

Внезапно он разворачивает её, её спина прижата к его груди, одна рука крепко обнимает её за талию, другая свободно расположилась у неё на плече. Его поза неустойчива, он наклоняется вперёд, и то, как она дополняет его, то, как она принимает на себя его вес, чтобы ему не пришлось, – это чистый инстинкт; нескончаемый танец.

Он зарывается лицом в её шею.

«Перестань. У меня будет раздражение от твоей щетины», - ворчит она, но её тело расслабленно, а руки накрывают его руки, покоящиеся чуть выше её бедёр. Он перегибается через её плечо, чтобы окинуть сверху взглядом её платье.

«Отличный вид».

Она изо всех сил сдерживает смех, демонстративно фыркает и пытается освободиться. Когда он притягивает её назад к себе, её голова утыкается ему в плечо, и взгляд ловит его отражение в зеркале. Его глаза светятся – она не привыкла видеть его таким. У неё перехватывает дыхание.

Полностью поглощённая тем, что его лицо практически озаряет улыбка, она не замечает, как его рука медленно сползает вниз с её плеча, не чувствует прикосновения его пальцев, пока он не сжимает её грудь.

«Торчащие», - ухмыляется он. Она поворачивает голову и бросает на него раздражённый взгляд. Он же завладевает её губами.

Голос в дверях заставляет их вздрогнуть. «Я знал, что нельзя оставлять вас двоих наедине».

Она слегка отстраняется от Хауса, уже не в том возрасте и слишком довольная, чтобы смущаться. Уилсон сердито смотрит на них, но на самом деле он совсем не злится.

«Мне самому надо выступить в роли сопровождающего на собственной свадьбе?»

Кадди выскальзывает из объятий Хауса, пересекает комнату и запечатлевает лёгкий поцелуй на щеке Уилсона. Она поправляет его галстук и рубашку, и Хаус закатывает глаза.

Даже не видя выражения лица Хауса, она слегка оборачивается и бросает через плечо: «Я женщина. Мой друг женится, мне разрешается немного похлопотать».

«Разве ты не должна это делать со своими подружками?»

Кадди лишь пожимает плечами. «Уилсон – моя подружка».

И Хаус усмехается: «В этом я не сомневаюсь».



Позади неё поскрипывает табурет, так как он раскачивается на нём, вперёд-назад, вперёд-назад, лениво наблюдая поверх её плеча, как она бросает овощи на сковороду.

«Единственное достоинство брака – это медовый месяц», - говорит ей Хаус. «Солнце. Бикини. Много секса».

«Ты бы не осилил так много секса», - рассеянно отвечает она. «Подай мне оливковое масло».

Он не раздумывая выполняет её просьбу, от него ускользает вся семейственность этого жеста. Она прячет улыбку, сохраняет бесстрастное выражение лица, пока он размышляет о чудесах, которые творят голубые таблетки, и когда – а не «ли» - Уилсон обратится к нему за новой порцией.

«Если через три дня – значит, они чересчур усердно взялись за дело – и это не игра слов - и никогда у них ничего не получится. Любой срок больше недели – значит, он и вполовину не так старательно работает, как должен - он выдерживает паузу для достижения нужного эффекта – «и это не игра слов…»

«Конечно, нет», - бормочет она, достаточно тихо, чтобы не перебивать его, но достаточно ехидно, чтобы получить от него полотенцем шлепок по заднице. Она бросает на него гневный взгляд через плечо; он изображает саму невинность.

«…и никогда у них ничего не получится».

«А что будет, если он позвонит позже, чем через три дня, но раньше, чем через неделю?»

«Тогда он ей изменяет», - безапелляционно заявляет он.

«То есть он не может быть просто счастлив в браке?»

«Неа. Мы об Уилсоне говорим – может, он и твоя подружка, но он мой кореш, и..»

«Да, да, я помню, дружба важнее баб».

«Умная женщина».

Она закатывает глаза, огибая его, протягивает руку, чтобы взять перец.

«Нам надо устроить медовый месяц».

«Мы не женаты».

Он морщит нос. «И слава богу. Иначе сразу после свадьбы ты бы смылась вместе с моим состоянием и Альфонсо, тем чистильщиком бассейнов, и провела бы остаток дней в Тихуане, нежась на пляже».

«Как бы мне не льстило, что ты всё ещё думаешь, что я бы хорошо смотрелась в бикини, у меня намного больше денег, чем у тебя, и, к сожалению, Альфредо…»

Он понимающе ухмыляется. «Первые три буквы я угадал».

Она пропускает его слова мимо ушей: «…увлёкся няней миссис Картер, а не шестидесятипятилетней старой девой, с чьей крыши он упал».

Хаус пожимает плечами. «По крайне мере, у тебя нет кошек».

«У меня есть ты», - дерзит она и взъерошивает ему волосы. «А это одно и то же».