Никого не интересует обыденность. О ней не спрашивают и не желают слушать. Её отрицают как наибанальнейшее явление, не дожидаясь пока стихнет звон свадебных колоколов. Не начинаются с этого рассказы, и песни всё о предшествующем.

Для кого угодно развитие событий могло бы идти как обычно: свидание, поцелуй; а потом она не прочь, если он останется.
А наоборот? Не в той последовательности, не с теми чувствами, преследуя другие цели…
Или вовсе не преследуя никаких.

Люди воистину не деревья в лесу, друг на друга похожие, но то, что делает их разными, что угодно, именно это всегда интересно. Эти отличия привлекают одних, одновременно отталкивая других.
Без исключений, как известно, нет и правил. Есть те, для кого и то и другое – пустые слова.
А теперь попробуй признаться, что из всех возможных вариантов ты предпочла именно этот.

Если что-то и может сблизить так, как не удастся ничему другому – это боль. И чем она сильнее, тем меньше шансов когда-нибудь вырваться из-под её власти, если вы попались оба. Всё равно что быть запертыми на ключ в пустой комнате без надежды на освобождение. Нет ничего, кроме него и тебя. Не удивительно, если в один прекрасный день вы проснётесь, обнажённые и беспомощные, и сознаетесь друг другу в том, что всё это время дверь была не заперта.

Тебе может быть всё равно, где он сейчас, главное, чтобы это было не навсегда. Не думать о нём каждую минуту не значит не думать о нём вовсе. Его присутствие постоянно ощутимо, он - хроническая болезнь, симптомы которой можно списать на что угодно. Ты не думаешь о нём в свободную минуту, потому как делаешь это во всё остальное время. Те жалкие секунды свободы от него - их явно не хватает, чтобы излечиться.

Возможно, лечения и нет, но ты упорно искала его все эти годы, изобретая новые и новые способы. Как, говоришь, нужно поступать, если начитаешься глупых статеек в женских журналах? “Вместо достоинств вспомните все его недостатки”. Разумно. Дельно.
И абсолютно бессмысленно по отношению к Хаусу.

Тогда, быть может, разумнее поддаться на какое-то время, чтобы потом, осознав всю мерзость таких отношений, спокойно уйти?
_______________

Удивительно, как долго случайность может оставаться таковой, если это всего лишь маленькая пуговица на блузке. Но дешёвые ухищрения ради очевидного… ты ведь не думала, что он не догадается?

Ещё невыносимее жизнь может сделать только один человек. И он по-прежнему превосходит себя. Последний раз ты была так близка к исцелению - Хаус всё испортил. Ты потеряла ребёнка.
Попыталась снова – опять потерпела неудачу.
Материнство бессмысленно, если на него не остаётся сил, времени и желания.
И тебе приходится выбирать – всё или Хаус. И какого чёрта выбор каждый раз оказывается именно таким, заменой пресловутого “ничего”?

Что угодно может произойти, но ты никогда не изменишь своего решения.
И это, согласись, поражение.

Обострение при хронической болезни – просто и естественно. И ты, измождённая, билась в истерике, захлёбываясь словом “почему”.
И Хаус снова оказался рядом, хватая тебя за запястья и прижимая к себе, причиняя боль, грубыми прикосновениями. Окончательно обессилевшая, ты позволила себе поддаться ему, его рукам, жадно впиваясь в его губы, будто без этого не выжить.
Как просто открыться навстречу чужой боли, если она сильнее твоей собственной. Чистейшее наслаждение, абсолютный идеал – состоят из сильнейшей боли; Кадди ненавидит то, во что превращает её жизнь человек, ставший волею судеб единственным, кто ей нужен, и Хаус ненавидит то, что нуждается в ком-то настолько сильно, до потери контроля; не любовь, но необходимость. Или всё-таки?..
Хаус не успел закинуться викодином до того, как оставил на коже Кадди синяки, до того, как настойчиво целовал её губы, игнорируя привкус крови, и боль была в разы сильнее, чем обычно, а удовольствие как никогда острым.
Всё к этому шло, и никогда бы не было по-другому. Дорогое шёлковое платье не соскользнуло бы с тела Кадди, повинуясь лёгкому прикосновению. Всё было бы именно так: её повседневная одежда порвана, и его грубость к ней только делает наслаждение более жгучим. Нежность всё бы испортила. Ничто не может быть лучше, ничто не сможет даже отдалённо быть похожим на это. Не стоны, крики срываются с её губ, и Хаус знает, прекраснее этого звука он не слышал ничего в своей жизни. Помимо своего имени он слышит её горькие, отчаянные признания, и отвечает на них, отвечает её же словами, принимает Кадди так же, как принимает её боль.
Но почему, почему после он ещё прижимает Кадди к себе, пытаясь унять её дрожь, целуя мокрые от слёз щёки, и всё повторяет те же слова?

_______________

Близость сделала обоих уязвимее, зависимее, но отказаться от неё – всё равно что отказаться от болеутоляющего. Ничто теперь не будет как раньше, ничто не исцелит.

Хаус приходил к Кадди домой или они находили укромное местечко где-то в госпитале, если боль становилась особенно невыносимой, сильнейшая физическая боль, когда потребность друг в друге не давала сделать ни единого вздоха.
Встречи их становились чаще, и Кадди понимала всё яснее, как ошибалась, думая, что ей это скоро наскучит.
Яд стал для неё противоядием.

Это не могло закончиться хорошо. Они не хотели, чтобы всё так закончилось.
Не хотели, чтобы это вообще кончалось.

Быть обречёнными на боль друг с другом или жить счастливо порознь.

Каждый раз, понимая, насколько безнадёжны, оба выбирали первое.

fin.