В поисках Хауза…

Когда тебя дома никто не ждет, ты начинаешь укорять себя за то, что где-то была нетерпима, где-то не проявила настойчивость, начинаешь сомневаться в своей привлекательности и способности к длительному поддержанию отношений…
А что если тебя ждут, очень ждут. Ждут, что ты придешь и нежно чмокнешь в щечку, обожают за то, что ты просто есть, за то, что ты домашняя и от тебя не пахнет работой и улицей, а пахнет родным домом. Любят, когда ты веселая и любят, когда грустная.
И им наплевать, больна ты или здорова, весишь 50 килограмм или 70, лишь бы ты была рядом, рядом с ними.
И тогда можно о тебе заботься, восторгаться, нежно прижимать к себе, ревновать к столбам и прохожим, любить… Одним или многими словами, но никогда не поменяет смысла. Просто любить, не за что-то и не вопреки чему-то…
Но самое отвратительное, что может случиться в этой жизни, это когда тебя ждут и любят, а тебя совсем не тянет к теплому и тошнотворно уютному домашнему очагу, отвратительно, когда ты борешься за что-то, добиваешься его, а по факту оно совсем тебе не нужно и безразлично. И острая боль пронзает тогда, когда, приходя с работы, к тебе тянутся за романтическим французским поцелуем, а ты чмокаешь его в щечку или отворачиваешься, сетуя на то, что мол не брит, мол устала на работе, мол сильно пахнет рыбой, что он ел в обед…

Состояние называется депрессия

Осенне-зимняя депрессия тот термин, который как нельзя кстати подходил под описание Лизы Кадди в ближайшие 3 недели. За окном унылый ноябрь отрывал последние листья с деревьев, холодный дождь круглосуточно рвался в наглухо закрытые и запотевшие окна.
Ветер пронзал насквозь полузавязаный шарф, похотливо лез под осеннее пальто из мягкого твида, оставляя после себя мурашки на коже и лед на душе. Это именно та погода, когда меньше всего хочется выходить из дома, хочется забираться под плюшевые пледы и пить ароматные чаи с корицей или усыпляющий глинтвейн, грустить или плакать о чем-то, раскинувшись на груди своего любимого и вслушиваясь и ровный стук его сердца. Бу-тум, бу-тум, бу-тум…
Но она уже перестала его слышать. Перестала вслушиваться, перестала думать о нем, чувствовать тепло от того, что он рядом. Осень все охладила, вероятно, до зимы. Ужасное слово привычка. А если нам становится от чего-то неуютно и хочется прятаться или забыться, то работа всегда лучший выход. Сколько удачных карьер построено на личном горе и несчастье. Когда холодно и пусто на душе, Вам всегда поможет работа. Та-таа…
Кадди сидела за своим столом, а время перевалило за полночь, но повод был как нельзя подходящий и как нельзя полезный: годовой отчет.
И не надо будет ничего объяснять, Лукас поймет, ведь дома Рейчел, она требовательна и настойчиво дергает «маму» за рукава, показывает ей нетрадиционные методы применения своих игрушек, кричит и визжит, убегая от своего партнера по играм Лукаса. Совершенно невозможно сосредоточиться в этом приветливом и милом жилище. Нет ни единого места или щели, куда можно было бы пролезть и просто думать о своем, о работе и, конечно, о Хаузе.

Поэтому она сидела сутками в своем кабинете, не опасаясь уже, что в него станут врываться без стука и отвлекать ее от подсчетов количества койко-дней в отделении травматологии, о продолжительности лечения пневмонии, о прибылях и убытках ее многострадального госпиталя.
И конечно, не только цифрами и расчетами полнились ее мысли. Беспокойство о том, что ее любимый засранец перестал терроризировать ее своими вульгарными нахальными и аморальными выходками, уже месяц не давало ей нормально существовать. Он перестал доводить ее до белого каления, не отпускал ни единой реплики в адрес ее одежды, и все общение свел до ничтожного минимума. Все дела и результаты исследований передавали ей его послушные и хорошо натасканные прохвосты-подчиненные, и уже у Кадди начинали появляться мысли, что его вообще не бывает на работе. Она не знала, как сейчас выглядит его лицо, что можно прочесть в его глазах, какую он надевает рубашку, и какими крепкими духами он сегодня благоухал.
Тяжелый вздох вырвался из груди. Полумрак ее офиса, шум ноутбука, воспоминания, которые не отставляли ее ни на минуту, а еще и шум ветра за окном и всхлипывания дождя - ну как тут не разреветься.

I’ve heard there was a secret chord
That David played and it pleased the Lord
But you don’t really care for music do you?

It goes like this, the fourth, the fifth
The minor fall, the major lift
The baffled King composing Hallelujah

Уинстон готов был лезть на стену, сотый раз слушая эту песню, а Хаус сидел в их новой гостиной со своим черным трехногих другом и сотый раз повторял:

Your faith was strong but you needed proof
You saw her bathing on the roof
Her beauty and the moonlight overthrew you.

She tied you to a kitchen chair
She broke your throne, she cut your hair
And from your lips she drew the Hallelujah

А струи дождя нещадно били в тусклые окна, и настроение у него было препаршивое.
Он не мог забыть ее и не мог простить, и все эти чувства одновременно вертелись скользкими змеями в опустевшей от зелья и собственного эгоизма душе наркомана. Он не мог понять, почему она променяла его на Лукаса и Рейчел. Чем покой и тихая семейная благодать лучше дикой необузданной и всепоглощающей страсти, неразгаданных тайн и неопределенности отношений. Это слишком легко, просто взять и быть счастливым.
Его несчастное и измученное ишемией и токсинами сердце сейчас взяли и превратили в месиво одним ударом.

Baby, I have been here before
I know this room, I've walked this floor
I used to live alone before I knew you.
I've seen your flag on the marble arch
Love is not a victory march
It's a cold and it's a broken Hallelujah

-Уя,уя,уя, ау, ау, ау, уа,- по-собачьи взвыл Уилсон, понимая что еще несколько раз и его терпение мягкость и такт останутся лишь воспоминанием его друзей, а Хаузу он поможет умереть, чтобы тот бедный не мучился и не мучил остальных,- сжалься надо мной, Хауз. Я просыпаю и засыпаю с этой песней, ее знают все наши соседи и даже голуби с окрестных районов уже могут тебе подпевать. Давай продемся-прогуляемся, напьемся как обычно, ты запихнешь меня в гей-бар, а потом я сниму тебе самую неполиткорректную и грязную проститутку.
Хауз молчал. Ему, как наркоману со стажем, положено было осенью впадать в депрессию и выть на луну, терять социальность, интерес к работе и происходящему в мире, но в этот раз было особенно тяжело.

There was a time you let me know
What is going on below
But now you never show it to me, do you?
But remember when I moved in you
The holy dark was moving too
And every breath we drew was Hallelujah

Все забыть стало сложновато, точнее сложнее, чем он себе мог представить. Вернуться к викодину тоже не очень-то и хотелось, тем более что боль сидела теперь в нем намного и много глубже. Поэтому он и изводил себя, рояль, соседей и Уилсона грустными песнями. А ночами вспоминал о былом, о том, что потерянно, о том, чего уже не вернешь и о том, что так ему легко доставалось и так не хотелось ценить. Клинику он игнорировал, а в госпитале старался показываться по крайней необходимости, только когда его олухи совсем не справлялись и начинали возмущаться, что им не хватает его отеческой поддержки и заботы в подборе дифференциальных диагнозов и назначении наименее рациональных и дорогостоящих способов исследования и манипуляций.
Но и это хобби померкло в виду последних событий. Диагнозы становились все проще и банальнее, его команде удалось, наконец, впервые, поставить диагноз волчанка, там где действительно был lupus, при этом совсем не вскрывая пациента и не беря у него биопсию головного мозга, а используя банальные LE-клетки. Жизнь становилась скучной и обыденной…

Maybe there's a God above
But all I ever learned from love
Was how to shoot somebody who outdrew you.
And it's not your cry that I hear at night
It's not someone who's seen the light
It's a cold and it's a broken Hallelujah

***
Уилсон испугался сам себя, когда вдруг представил Хауза, пришлепнутого крышкой рояля и корчившегося в адских муках.
«Все, достало, пора это кончать, иначе или он, или я сойдем с ума,- подумал Уилсон, нахмурившись, - мне становится жутко невыносимо его здесь выносить, каламбур какой-то»
В светлой голове Уилсона начал зарождаться коварный план, который смог бы помочь Хаузу выйти из его зверски нудной и лишенной обычных проделок депрессии.
Оставалось только найти пациента с абсолютно неизвестным миру заболеванием: симптомы должны были появляться неимоверно быстро, кровь хлестать струями из всех возможных и невозможных отверстий, пациент должен биться в конвульсиях, скрывать каждый свой новый симптом, а кожа его должна то становиться шафрановой, то покрываться уродливыми язвами, то слезать с бедняги пластами при малейшем нажатии. Тогда может Хауз забудет свое нытье и пропесочит этого счастливчика на все известные недуги, может, назначит и гормоны, и цитостатики, и антибиотики. А потом, наконец догадавшись, что такой болезни еще нет, назовет ее в честь себя «синдром счастливого Хауз(ос)а», когда многострадальный пациент, уставший от его садистского лечения, отдаст Богу душу.
«Бедный, бедный человек,- подумалось Уилсону, и его охватила всеохватывающая жалость к только что им выдуманному пациенту».

Было уже где-то около одиннадцати вечера, но Уилсон не собирался уходить домой из клиники. Это нельзя было объяснить только тем, что он очень хотел помочь своему другу. Просто эти заунывные песенки уже порядком достали, и каким бы музыкальным не был Хауз, каким бы трогательным и страдающе лирическим в эти моменты не был его хриплый баритон, Уилсон, как и все люди, лишенные музыкального слуха, не мог это оценить. Он сидел над историями, перебирая папку за папкой.
«Травматология – нет, не оценит, кардиология тоже скукотища сплошная, хирургия – слишком все просто, - Уилсон не как назло подобрать ни одного более менее приличного случая, который мог хоть на одну сотую заинтересовать этого меланхоличного диагноста. – Все, я хочу кофе». С этими словами он встал и направился к кофейному автомату за очередной порцией его любимого капучино, ведь он любил все сладкое и нежное, с пушистой и ароматной пенкой.

Свет в кабинете Кадди все еще горел.
«Наверное, забыли потушить» - подумал Уилсон и заботливо нацелился сэкономить пару лишних киловатт.

Его удивлению не было предела, когда он обнаружил ее в своем кабинете, в который, конечно, он уже и не подумал постучаться, учитывая столь поздний час.
« Э, Кадди? – Уилсон смущенно смотрел на заплаканную и убитую Лизу, -
-Что-то у тебя случилось? – сказал он, тихо себя ненавидя за эти слова, потому что осознание того, что она сейчас все ему расскажет о своих проблемах с Лукасом терзало его больше чем уже поднадоевшие их отношения с Хаузом»

Неожиданное его появление вызвало у Лизы только новый поток слез и новый наплыв воспоминаний.
- Может, все-таки кофе,- устало протянул Уилсон.
- Да, можно, - прохлюпало ее сознание.

Он шел по коридору, готовясь к очередной сопливой истории, которая приключилась у Кадди, но весь интерес к ней был заранее потерян, ибо его мало волновало то, что происходило у нее в отсутствии Хауза. Да, правильно, потому что это было заранее скучно.
- Что у тебя произошло? – наивно спросил Уилсон.
- Все хорошо, просто осень, – сказала она, делая первый глоток и с облегчением осознавая, что Уилсон сейчас захлебнется в потоках ее горя, грусти и страданий по бедному любимому и непокорному Хаузу…

***
Уилсон сиял, он даже не ожидал такого захватывающего продолжения его любимой мыльной оперы. Временное перемирие между ними, точнее пустой игнор, показались ему пустой вечностью. Сюжет не развивался, драмы не было, а главные герои сидели и глупо бездействовали, прячась в своих норах. А теперь… Кадди сама призналась ему, после всего произошедшего, что не может без него.
Да… Мазохисты чертовы. Так любят мучить друг друга и получать от этого болезненное удовольствие и возбуждающие страдания. Улыбка не сходила с его миловидного лица, он представлял, как будет рассказывать все это Хаузу, а тот, наконец, оторвет свою задницу от черного лакированного стула рядом с роялем, и снова будет строить свои изумительно коварные и изощренно похотливые планы относительно предмета своего обожания и вечных издевок. Но больше всего Уилсона грела надежда, что после того, как они выяснят свои отношения и восстановят приоритеты, Хауз покинет его уютную квартирку и перестанет доставать звуками рояля окружающих.
Конечно, он все до последнего слова передаст Хаузу, хоть и клялся, что будет молчать как золотые рыбки из аквариума в холле. Поэтому его уже начинала подтачивать совесть и он, как голубой воришка, покраснел жутко, понимая, что это чистой воды предательство по отношению к благородной и доверчивой женщине, которая в очередной раз открыла ему свою душу. НО это был не первый и не последний раз.
Раньше она ему все прощала, и, в конце концов, это все он сделает ради их же блага.

-Хауз, ты дома?- закричал Джеймс, не успев полностью распахнуть двери.
С дивана, который стоял в их новой гостиной, раздалось сдержанное бурчание и огрызания.
-Просыпайся, у меня есть новость, способная вернуть тебя к жизни
-Больше никакого порно, Уилсон, я уже мозоли натер, пока досматривал предыдущий твой подарок,- прошипел Хауз, приоткрывая правый глаз и отворачиваясь к спинке дивана.
-Знаешь, где я был и что видел?
-Новые медсестры из приемника, в точности напоминающие твоих бывших жен, предложили тебе секс впятером?
-Нет, я сидел в клинике и выискивал для тебя новый случай..
-Ты нашел?
-Нет, но в кабинете у Кадди я нашел Кадди.
-Не может быть, Уилсон, как такое могло произойти?
-В пол одиннадцатого, заплаканную и потерянную…
Внутри у Хауза все перевернулась, сразу пронеслись тысячи разных идей, надежд, обид. Сон мгновенно улетучился, но оставалось одно - не подавать виду.
-Мне это уже не интересно, вероятно Лукас не может удовлетворить ее прогрессирующих нимфоманических желаний, вот она и сидит допоздна на работе, надеясь завлечь к себе не уснувшего пациента или ночного сторожа, чтобы потом изводить их до утра. А когда вакханалия будет окончена, она вонзит в их шею свои острые зубы и будет жадно пить их кровь, пока не останется ни капли даже в самом мелком капилляре. И, быстро избавившись от высохших трупов, вновь будет выглядеть целомудренной и благочестивой.
-Безусловно, после этой твоей фантазии, в которой Кадди привиделась тебе в роли кровожадного суккуба, однозначно можно говорить о том, что тебе на нее просто наплевать,- ехидно улыбнулся Джеймс.
-Просто меня до сих пор мучают по ночам кошмары, никак не могу отделаться от этой женщины, - злобно прошептал Хауз, и из его груди вырвался вздох.
От этого вдоха веяло несбывшимися мечтами, тоской и одиночеством. Уилсона даже передернуло.
«Неужели под всей хаусовской иронией, сарказмом и наглостью могут таиться настоящие чувства. Неееет. Просто у Хауза есть любимые игрушки, которые нельзя у него отбирать, иначе он будет дуться, кричать, топать ногами, а то и вовсе перестанет всех замечать. И эту игрушку необходимо было ему вернуть как можно скорее, иначе он найдет себе что-то более разрушительное. Или может, здесь на самом деле замешаны теплые и светлые чувства, но тогда я точно не разбираюсь в людях» - вдруг подумалось Джеймсу.
-Ты должен с ней поговорить, придумать какой-то план, сделать что-то, правда?
-Не хо-чу, - сказал Хауз, растягивая слова, словно Уилсон его не понимал.
-Перестань, Хауз, неужели ты просто так сдался? Ты просто так сможешь отпустить ее к другому, зная, что она к нему ничего не испытывает и хочет быть только с тобой? Хватит стонать и жалеть себя, это не честно по отношению к ней. Бедная женщина изнемогает от тихой и мирной жизни, хочет только того, чтобы к ней снова вернулся Хаос и самоуничтожение, которое ты ей даришь уже на протяжении многих лет, а ты не хочешь ничего сделать, чтобы ее вернуть? Ты засранец, иди к ней, пока она потеряла здравый смысл и рассудок, в приступе своей очередной хаусомании.
-Нет, не хочу больше, - спокойно протянул Хауз.
Уилсон был вне себя. Он поведал ему то, что обещал скрывать до конца своих дней, а тот даже и не встал с дивана.
- Хауз, нет ты должен…-Уилсон почти кричал ему на ухо и тянул его за плечо, чтобы тот хоть раз взглянул на него.
Хауз отпихнул его руку в сторону. Он взглянул на Уилсона и тот замер: его глаза были больше похожи на глаза безумного вампира, воспаленные, красные с лопнувшим в уголке глаза сосудом, а во взгляде читались обида и боль.
-Не ХО-ЧУ,- еле выдавил из себя Хауз и, сняв с крючка куртку, вышел из квартиры, хлопнув дверью.